65. Исповедь и слёзы Ангела
Я пригласил Махиру к себе и усадил на диван.
Слабая улыбка на её губах казалась такой же хрупкой, что, подуй ветер — и она растает, исчезнет без следа. Я сел рядом, не выпуская её руки, и, словно укрывая, перевёл хват с запястья на ладонь, обхватил её целиком.
От этого у неё беспомощно опустились внешние уголки бровей.
— …История, может, и скучная, но… выслушаешь?
Так она начала — примерно минут через десять после того, как мы оказались в моей комнате.
— Мои родители поженились не потому, что любили друг друга. Подробности я опущу, но… их просто вынудили семейные обстоятельства, и интересы совпали.
Она говорила тихо, ровно — и всё же причина брака звучала так, будто не из нынешней Японии.
Обычно женятся по любви; союз по расчёту, конечно, возможен, но я почему-то считал, что это скорее из давних времён.
Махиру, вероятно, из тех, кого называют «верхушкой», а значит, и её родители — из того же круга. Возможно, там такое и случается… но всё равно мне трудно было в это поверить.
— Поэтому… ребёнка они заводить не собирались. Но, похоже, вышло так, что я появилась из-за ошибки одной ночи. Раз уж родилась — пришлось. Деньгами меня обеспечивают, но… вырастить меня они, наверное, и не думали.
— Не думали вырастить…
— …Они почти не возвращались домой. А если и возвращались, то пользовались домом как гостиницей.
«Я с детства почти не видела их лиц», — еле слышно добавила Махиру. Она выглядела так, будто выжата досуха.
— Я не помню, чтобы они делали хоть что-то по-родительски. Меня, по сути, воспитала домработница. Они оба завели любовников и жили там, с ними. Мне просто оставляли деньги — и всё. Я им не нужна. Сколько ни старайся, сколько ни будь хорошей девочкой — они всё равно не посмотрят.
И тут я наконец по-настоящему понял, почему Махиру так упорно держится за образ «хорошей девочки».
Она хотела, чтобы родители хоть раз увидели её.
Если я буду хорошей — может, заметят. Может, похвалят.
С этой бледной надеждой она и продолжала играть роль, а потом потеряла тот момент, когда ещё можно было остановиться.
Почему она не перестаёт и сейчас — из-за того, что цепляется за крошечную вероятность? Или потому, что ей страшно, что кто-то коснётся того, что у неё внутри, и потому она вынуждена снова и снова натягивать маску? Я не знал. Но одно было ясно: она носит её не потому, что ей так хочется.
— Всё равно… они никогда не смотрели на меня. Хоть я выросла красивой, хоть я хорошо учусь, хорошо двигаюсь, умею вести дом — они ни разу не посмотрели по-настоящему. …Наверное, я просто дура. Раз всё равно старалась, хотя это было бесполезно.
«И всё равно ничего не получить», — будто сдавшись, выдохнула она.
От этого безнадёжного, переполненного усталой обречённостью жалобного тона у меня сжалось в груди.
— Из-за меня они не могут развестись. Никто из них не хочет брать меня к себе. Я мешаю — их любовникам, их семьям. На бабушек с дедушками рассчитывать нельзя. Поэтому они ждут, пока я окончу университет. Встану на ноги — и мы почти перестанем быть связаны.
— Это…
— …Когда мне прямо в лицо сказали, что я ненужный ребёнок… это было, конечно, шоком. Я тогда… дошла до того, что качалась на качелях под дождём. Просто от отчаяния.
И от этих слов я — спустя месяцы — наконец понял, почему тогда Махиру оказалась в парке, в проливной дождь.
Она получила от родителей холодные, жестокие слова, была ранена ими — и, блуждая без цели, добрела туда.
Ей некуда было идти. И именно потому на её лице тогда застыл тот взгляд — потерянный, детский, тревожный, словно у ребёнка, который заблудился.
Она не могла попросить о помощи. Не могла проглотить услышанное. Не понимала, что делать. И просто дошла до этого места — и стояла там одна.
Стоило мне представить это, как во рту разлился лёгкий металлический привкус.
Оказалось, я сам не заметил, как прикусил губу — во рту чувствовалась тонкая боль и этот странный вкус. Наверное, во мне копилась злость, и я даже не осознавал, насколько.
— …Если я мешала, надо было просто не рожать, да?
Этот едва слышный шёпот впился в грудь, как вбитый кол, — и заставил меня замереть.
Меня накрыла такая ярость на её родных родителей, что в глазах на секунду потемнело.
Выросшая без единой крупицы родительской любви, Махиру стала такой — тонкой, слишком ранимой. Снаружи держалась, внутри рыдала — и в конце концов научилась не просить помощи вообще.
Стоило лишь сорвать с неё маску «хорошей девочки» — и под ней проступала почти прозрачная хрупкость, которую, кажется, мог разрушить даже лёгкий ветер.
(Как можно довести человека до такого?)
Мне хотелось спросить это вслух, сорвавшись на крик. Но тех, кто бросил её, здесь не было.
И я сам не знал, что делать.
Я кипел от той мерзости, что творилась в её семье, — но я для неё чужой.
Лезть в чужие семейные дела я не имел права. Да и любое необдуманное вмешательство могло лишь ухудшить положение. Если я скажу что-то лишнее — есть риск, что больно станет ещё сильнее. И от этого понимания я почти ничего не мог сделать.
Но и оставить её так — я тоже не мог. Казалось, отпусти — и она растворится, исчезнет, как воздух.
Я взял лежавший рядом плед и накинул Махиру на голову.
Спрятал её лицо в тени, а затем — пока она растерянно замерла — притянул её к себе.
Тело, которое я впервые обнял по собственной воле, оказалось до боли хрупким и ненадёжным. Стисни чуть сильнее — и, казалось, оно легко сломается.
Я крепче прижал к себе эту маленькую спину, которая столько лет держалась одна, ни на кого не опираясь, и, словно закрывая от всего, обнял её.
— Э… а, Аманэ-кун…?
— …Теперь я, кажется, понимаю, почему ты выросла такой.
— Из-за того, что во мне нет… милоты?
— Да при чём тут это. …Из-за того, что ты терпеливая. И не хочешь показывать другим слабость.
Ей пришлось научиться терпеть. Потому что, дай она себе хоть раз по-настоящему сломаться, — она бы точно не выдержала.
Домработница, похоже, относилась к Махиру бережно, но всё равно оставалась наёмным человеком. Не тем, кто мог бы спасти.
Когда просить помощи было не у кого, Махиру терпела одна — и, наверное, потому и научилась так хорошо притворяться.
— …Слушай. Я не собираюсь лезть в твою семью. Я не могу совать нос в чужие дела.
Я — чужой. К такой тонкой теме, как семья, нельзя прикасаться легкомысленно.
Но это не значит, что я должен не поддерживать её.
— …Я сделаю вид, что ничего не заметил. Если хочешь плакать — плачь. С таким лицом пытаться терпеть — только задохнёшься.
На самом деле я не хотел, чтобы она плакала.
Но если она будет копить это дальше — когда-нибудь просто сломается.
Поэтому я хотел, чтобы она плакала. Хотел, чтобы выплеснула всё, что держит в себе.
Если больно — пусть скажет, что больно. Если одиноко — пусть скажет, что одиноко.
Тогда я буду рядом и выслушаю.
Да, её ситуацию, возможно, не исправить. Но принять её боль — я могу.
На миг меня кольнула мысль, не слишком ли это самонадеянно… но Махиру пошевелилась у меня в руках и сама уткнулась лицом мне в грудь, и всё это исчезло.
— …Ты никому не скажешь?
— Я ничего не видел, так что и не знаю.
— …Тогда… хоть чуть-чуть… одолжи мне…
Её голос дрожал. Я не ответил — только ещё раз плотнее укрыл её пледом и крепче обнял эту ненадёжную спину.
Постепенно послышались тихие всхлипы.
Негромкие — но отчётливые, настоящие. Это плакала Махиру.
Махиру, которая всегда терпела одна и ни разу не позволяла себе по-настоящему пожаловаться, впервые попросила меня: «поддержи».
И я, тоже почти готовый расплакаться, обнимал её маленькую спину.
— …Ты же смотришь, — пробормотала она.
Долго она не плакала.
Я не засекал время, но — минут десять, может, и не было.
Она могла бы выплакать все шестнадцать лет — но, возможно, тело само остановило её. Если к душевной усталости добавить ещё и физическую, мозг, наверное, просто выключится, уйдёт в принудительный сон.
Махиру подняла лицо. Глаза были мокрыми, но, кажется, она чуть-чуть пришла в себя: взгляд, которым она смотрела на меня, стал твёрже.
— Ты же у меня на груди лежала — ничего не поделаешь. Но до того, как ты начала плакать, я старался не смотреть.
Плед успел сползти; я подтянул его, показывая, — и на её лице появилась маленькая улыбка.
— …Аманэ-кун.
— Чего?
— …Спасибо.
— Понятия не имею, за что.
Я делаю это потому, что хочу, — вот и всё. Я отвернулся, показывая, что разговор окончен, но Махиру снова уткнулась в мою грудь.
— Ещё чуть-чуть… одолжи мне…
— …Ладно.
Оттолкнуть её в таком состоянии я не мог. Да и… мне хотелось поддержать.
Делая вид, что спокоен, я снова крепче обнял её и медленно погладил по голове.
Если никто не хвалит Махиру — значит, буду хвалить я.
«Ты молодец. Ты так старалась. Передо мной тебе не нужно заставлять себя держаться» — с этим чувством я мягко проводил ладонью по её волосам. И Махиру, будто успокаиваясь, расправляла плечи; напряжение уходило с лица. Она подняла на меня взгляд.
Но даже так она не стала по-настоящему светлее — видно, тревоги и мысли не отпускали.
— …Что же мне теперь делать? Дальше.
Она тихо пробормотала это, глядя мне в глаза, и улыбнулась — растерянно.
— Я стараюсь — а они всё равно не смотрят. И остальные такие же. Пусть меня и превозносят как Ангела, но ведь дело не в том, что я кому-то нужна. Нужна Сиина Махиру, которая ведёт себя как ангел. Её любят, её хотят видеть рядом… а настоящая я никому не нужна. И что я сама всё так устроила — а теперь страдаю… смешно, конечно.
Она криво усмехнулась и, словно сама себе подводя итог, сжала пальцами ткань у меня на груди.
— Настоящая я не милая. Я трусиха, эгоистка, характер скверный, язык злой… За что меня вообще можно любить?
— Я, вообще-то, люблю.
Слова вырвались сами.
Махиру часто-часто моргнула. Я выдержал её взгляд и продолжил:
— Да, ты иногда бываешь… не очень ласковой. Но всё равно я чаще думаю, что ты милая. Что тебя хочется защитить. И мне нравится, как ты говоришь прямо. А если бы ты и правда была плохим человеком — ты бы не мучилась из-за этого.
— Перестань так себя обливать грязью.
Я легонько щёлкнул её по лбу — и Махиру, будто опомнившись, чуть выпрямилась, а тёмный оттенок в выражении лица ослаб.
Я правда не понимал, почему она так о себе говорит.
Кто бы что ни видел, для меня она — трудолюбивая, добросердечная девчонка. Да, порой говорит резко, но замечания у неё точные, и говорит она почти всегда потому, что думает о человеке.
И то, что она назвала себя трусихой, тоже не делает её плохой. Скорее, её слишком много раз ранили, и теперь она просто защищается, боясь новых ударов.
А уж если бы в ней не было «милоты», я бы не попадал в эти состояния, когда мне то неловко, то сердце стучит чересчур громко.
Да она в своём настоящем виде куда милее — хотелось бы, чтобы она это осознала.
— Тут вообще-то есть человек, который видит твою настоящую сторону — и ему она нравится.
Она уверена, что её не любят, — потому и не верит в себя. Но ведь не только я: вокруг меня есть люди, которым она по-настоящему дорога.
Титосэ, например, липнет к «настоящей» Махиру и повторяет, что та гораздо милее — и это уж точно не одни поверхностные слова.
Я смотрел в её карамельные глаза и говорил почти строго — как будто пытался вбить это ей в голову. Но Махиру начала отводить взгляд.
Мало того — к лёгкой красноте вокруг глаз добавился румянец на щеках.
Всё лицо быстро стало почти розовым — и я понял, что это не слёзы, а смущение, только когда Махиру уже сжалась в комочек, а её глаза заметались, будто ей некуда деться.
И тут до меня дошло: я сказал что-то чересчур опасное.
У меня самого запылали уши.
— Н-нет, я… я не только о себе! Титосэ тоже так думает, и вообще все! Я не… я не с каким-то подтекстом! Я про то, что не только я, но и мама с папой, и Титосэ, и Ицуки Акадзава — все видели твою сторону не Ангела и всё равно тебя приняли, потому что ты им нравишься! Ты… ты гораздо… в общем, ты куда приятнее, чем сама о себе думаешь.
Пока я в панике объяснялся, Махиру наконец снова поймала меня взглядом.
Но она всё ещё была красная и слегка дрожала — значит, всё-таки хоть на мгновение поняла мои слова не так. Да и я сам едва не сгорел от стыда, но, наверное, тому, кому это говорят, ещё хуже.
— И… если тебе станет совсем тяжело или родители окончательно станут невыносимы — можешь у меня прятаться. Мои родители, если узнают, что у тебя происходит, точно тебя укроют. Хоть как «на восстановление», хоть как угодно.
— …Угу.
— Ты им нравишься. Они, уверен, скажут: оставайся сколько хочешь… да они скорее не отпустят, пока ты не станешь счастливой. Мы, конечно, не можем решать за тебя, что делать с родителями, но… пока ты не решишься, можешь сколько угодно опираться на нас. Мы будем рядом. Поддержим.
— Угу…
И тут, пока я изо всех сил старался не дать ей снова неверно понять мои слова, Махиру опять заплакала.
— Эй… почему ты снова?
— Просто… подумала, как же вы… как ты… вы такие… как вам повезло…
— Да тебе, наоборот, слишком не везло. Так что можешь немного и покапризничать. Имеешь право.
Деньгами она, может, и обеспечена. Но всё остальное у неё отняли.
Я даже поражался, как она сумела вырасти, не искривившись, не озлобившись, не испортившись — при том, что не получила ни единой капли того, что ребёнку положено по праву.
Ей можно просить. Ей можно быть слабой. Ей можно даже быть «неудобной». И если удастся хоть немного вернуть ей то, чего её лишили, — я хотел это сделать.
— …Тогда… можно я попрошу?
— О чём?
Я мысленно добавил: «если это мне по силам». Махиру тихонько улыбнулась и прошептала:
— Это может сделать только Аманэ Фудзимия.
— …Смотри на меня ещё. Пожалуйста.
— Я и так вижу, как ты стараешься. И… если отвернуться, ты будто сейчас улетишь куда-то. Так что смотрю.
— …Тогда… удержи меня.
— Могу руку держать.
Я заглянул ей в лицо: «Это всё?»
Махиру некоторое время смотрела на меня, потом смущённо улыбнулась.
— Сегодня… удерживай меня всем телом.
И, сказав это, она обняла меня за спину и уткнулась лицом в грудь.
У меня на мгновение ёкнуло сердце, но я тут же проглотил любую дурную мысль — не время. И снова крепко, бережно обнял её тонкую фигуру, укрывая, как мог.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://tl.rulate.ru/book/168285/11832005
