«…Я действительно глубоко сожалею».
Эти слова произнёс епископ Аблодий, чуть склонив голову в знак покаяния перед епископом Сакой.
Сака стоял, опершись одной рукой на лоб, и в его жестах чувствовалась усталая обречённость. Его взгляд скользнул мимо Аблодия и остановился на Бенджамине, который сидел рядом на стуле.
Барон сидел в подчеркнуто правильной позе — руки на коленях, спина прямая, будто перед ним внезапно развернулось нечто вроде священного экзамена.
«Ответственность лежит на мне, — продолжил покаяние Аблодий искренним тоном. — Я поступил опрометчиво. Дал волю эмоциям, да ещё и под действием алкоголя… Не должен был без разрешения, без должной подготовки — особенно в таком состоянии, — пытаться ввести постороннего в Сон Мирного Сада».
Сака опустил руку и тяжело вздохнул:
«Я ведь не собирался тебя упрекать, Аблодий».
Он перевёл взгляд на Бенджамина, и голос его стал мягче:
«Честь для меня — встретиться с вами, барон Хладфроста, пусть и таким не самым обычным образом».
Бенджамин вздрогнул, поспешно вскочил:
«Мне тоже… э-э… очень приятно. Просто неожиданно, вот и всё. Я… я ведь не нарушил никаких важнейших правил? И не оскорбил богиню?»
Масгу, всё это время стоявший сбоку и наблюдавший с видом очевидного интереса, наконец вмешался:
«Расслабьтесь, ваша милость. Сам тот факт, что вы оказались здесь, уже доказывает: богиня не считает вас чужим. Она признала вашу веру».
«Веру?.. Серьёзно?» — Бенджамин опешил. С каких это пор он стал особенно предан богине Мирного Сада? Разве что считал её учение сравнительно мирным и удобным… Неужели "считает полезным" теперь приравнивается к "верует от чистого сердца"?
Он поспешил откашляться, пытаясь вернуть себе каплю достоинства:
«Кхм. Разумеется, я всегда поддерживал ценности Церкви Мирного Сада! Жизнь, покой, упорядоченное возвращение к истоку — всё это крайне важно! Если вдруг Церкви понадобится помощь Хладфроста в делах законных и посильных — я всегда готов! Кстати…»
Он резко сменил тему:
«Можно узнать, как сейчас дела в других землях? Особенно в столице, на востоке и западе королевства. Этот снег…»
Вот ведь за что он сюда и хотел — за сведениями!
Сака уже собирался ответить, но вдруг заметил, что края его тела начинают размываться, будто растворяясь в окружающем сиянии. Он удивлённо поднял брови.
До этого безмолвный, словно часть декорации, Шукро поднял голову:
«Наше время здесь на исходе».
Сака кивнул с пониманием. Его силуэт становился всё прозрачнее. Он взглянул на Бенджамина и Аблодия:
«Похоже, на сегодня всё. Аблодий, по поводу случившегося сегодня — ждите официального контакта».
Но когда свет уже начал уносить их прочь, Бенджамин вдруг выкрикнул:
«Подождите! Может, немного нескромно, но… в следующий раз я смогу попасть сюда по‑нормальному? Без вина, с предварительной записью, скажем?»
На миг выражение лица Саки будто замерло. Он посмотрел на барона пристально, внимательным, оценивающим взглядом — и, прежде чем окончательно исчезнуть, произнёс одно короткое, ясное слово:
«Можно».
И тут же их троих — Саку, Шукро и Масгу — словно сдуло ветром в бездну сияющих облаков.
На вершине башни остались только Аблодий и Бенджамин, ошарашенно переглянувшиеся.
«Эй!» — Бенджамин моргнул, затем радостно хлопнул себя по бедру. — «Да я уж думал, меня пошлют к чёрту! “Можно” — слышали? Они сказали — можно! Вот это я понимаю, подход! У вас, у церкви, всё-таки душа есть!»
Он сиял, будто только что получил золотой пропуск в тайный зал высшего совета. Про неловкость последних минут забыл начисто.
Аблодий смотрел на него, и усталость мягко расползалась внутри, вытесняя последние силы. Он повернулся к клубящемуся морю облаков и глубоко вздохнул:
«Эх…»
«Так, объясните мне — что это за два пьяных тела?»
Холодный, как ветер за дверью, голос раздался у входа на кухню общественного обогревательного пункта.
Чесильвия стояла, кутаясь в меховой плащ, с серебристыми волосами, ещё усыпанными снежными кристалликами. Её тонкое лицо оставалось непроницаемым, а взгляд — ледяным. На массивном столе перед ней валялись двое: епископ Аблодий и барон Бенджамин Блэквуд, полураздетые, завалившиеся набок, тихо посапывающие.
Её сюда «пригласила» Эвелин под предлогом неотложного вопроса, который требовал личной реакции министра сельского хозяйства. Чесильвия, рискуя окостенеть в хладе, бросила тёплую постель и добралась сквозь бурю... чтобы увидеть это.
«То есть я тащилась сюда, чтобы…» — начала она сквозь зубы, голос дрожал от возмущения. — «…посмотреть, как эти двое спящие красавцы устроили пьянку прямо на кухне?! Они что, перепутали общественный пункт с трактиром?!»
Перед глазами потемнело. Половина — от холода, половина — от бешенства. Утром она ломала голову над урожаем турнепсов, а вечером вот это...
Эвелин стояла рядом и спокойно доложила:
«Чесильвия, гости из лена Сильвер‑Крика — мисс Лина Хоусорн и её кортеж — уже прибыли. Сейчас направляются в административный центр. Вы сами отмечали, встреча вечером очень важна».
Чесильвия зло втянула воздух, подошла и ткнула пальцем в Бенджамина:
«Проснись, босс. Гости на подходе».
Она слегка толкнула его за плечо.
— тот, не открывая глаз, пробормотал что-то невнятное и неожиданно махнул рукой. Шлеп!
Тёплая ладонь с глухим звуком впечаталась прямо в её лоб.
На секунду в кухне повисла мёртвая тишина.
Чесильвия зажала лоб, закрыла глаза. Горячая волна гнева поднялась изнутри, ладонь сама зачесалась — так и подмывало влепить ответный удар, разбудить этого идиота самым прямым способом.
Но мысль о том, что рука потом болеть будет, остудила пыл.
…Не стоит. Не окупится.
Она глубоко вдохнула, выровнялась и, взглянув на спящих, остановила взгляд на лице Бенджамина — мирном, блаженном, до идиотизма довольном.
«Эвелин», — сказала она ровно, но в голосе зазвенела опасная сталь.
«А?»
«Дай пощёчину. Разбуди его. Сильнее — не жалей. Не волнуйся, потом не обидится». Она помедлила и добавила уже сухо: «Разозлится он только на самого себя — за то, что допился до свинячьего состояния, когда работа горит».
Эвелин посмотрела на неё, потом на спящего Бенджамина, зевнувшего во сне и даже чмокнувшего губами.
Через пару секунд молчания девушка закатала рукава и шагнула вперёд.
В кухне отчётливо раздался звонкий шлёп!
За ним — сдавленный вскрик:
«Ай! Кто?! Нападение?! Моя рожа!»
http://tl.rulate.ru/book/166170/11046840
