Пак Санъу закричал.
Боль, раздирающая живую плоть.
Это описание, столь избитое, часто встречается в романах, полных крови и мечей. В большинстве текстов, написанных его другом, было так же.
И если объектом описания был главный герой, он стойко терпел; если же это был враг или Экстра, то он жалко и уродливо рыдал от мук.
Но нет.
Это совсем не так.
— А-а-а-ах!..
Поддаться этой боли не было признаком ничтожества.
Это было естественно.
Разве можно винить человека за то, что он сдается перед невыносимыми страданиями? Подобную чушь мог нести лишь тот, кто никогда не испытывал ничего подобного.
Либо же это была мимолетная, пусть и острая боль.
Если бы считалось нормой терпеть такие муки, то великие люди, вынесшие пытки с непоколебимым достоинством, не заслуживали бы упоминания.
Вряд ли бы прославляли как великих тех, кто сделал нечто само собой разумеющееся.
Но ведь это не так?
Одна из историй о Гуань Юе из «Троецарствия» гласит, что он спокойно играл в го, пока ему разрезали плоть и соскребали яд с кости. А мученица Ю Гван-сун, бывшая сестрой для всех, не сдалась под пытками и до конца выкрикивала лозунги о независимости.
Следовательно, если ты не какой-то совершенно особенный человек, в том, чтобы поддаться боли, нет ничего странного.
— А-а-а-а-ах!..
Голос окончательно сорвался.
Он кричал так долго, что изо рта потекла кровь, словно его рвало ею. Боль в бедре была настолько неистовой, что он даже не понимал, где именно болит в горле.
Пак Санъу рухнул на пол и кричал очень долго.
Когда ужасающая боль, от которой невозможно было пошевелиться, немного утихла, день уже клонился к закату.
Один лишь вдох отдавался в горле металлическим скрежетом.
— Хр-р-р...
Он так сильно напрягался, страдая от жуткой боли, что всё тело ломило и оно мелко дрожало. Было трудно даже поднять руку.
Только тогда Пак Санъу осознал, что промок насквозь.
Он не понимал, холодный это пот или моча, но он был мокрым, будто его окунули в воду.
Из-за запредельной боли он даже не мог осознать собственное состояние.
«С ума сойти... И я должен проделать это со всем телом?»
Из-за нехватки маны он даже не закончил с правым бедром, за которое взялся сегодня. Он модифицировал лишь крошечную часть, а стабилизация, которая, как говорят, длится дольше самой Модификации тела, только начиналась.
«Я...»
Пак Санъу задрожал.
От одной мысли о том, чтобы продолжать модификацию оставшихся частей тела, по всему организму разлился холод, будто из него выкачали всю кровь.
Это был ужас.
Ужас от осознания того, насколько сильно отличаются фантазии при чтении текста от того, что испытываешь на собственной шкуре.
«Я не смогу...»
Его воля была сломлена.
Как только Пак Санъу решил отказаться от Модификации тела, он погрузился в сон, похожий на обморок.
****
Когда он снова открыл глаза, солнце уже заходило.
Он не знал, проспал ли он почти двадцать четыре часа или больше. Отчетливыми были лишь лютая боль в бедре, где явно шел процесс стабилизации, непонятная ломота в горле и скручивающее чувство в животе.
Он приподнял верхнюю часть тела.
От высохшей и измятой футболки разило вонью — лето всё-таки.
«Нос в порядке».
Пак Санъу почувствовал облегчение от того очевидного факта, что части тела, не затронутые модификацией, функционируют нормально, и поднялся, опираясь на левую ногу.
— Кх-х-х...
От одного этого усилия высохшая одежда снова стала влажной.
«Пить хочется».
Пак Санъу с опозданием осознал сильную жажду.
Это не была та адская мука, которую он испытывал во время модификации, но мощная боль в правом бедре подавляла даже жажду.
Он подумал, что правильно сделал, решив сдаться.
Чувствовать до самого конца стабилизации боль, которая подавляет даже инстинкт самосохранения, требующий восполнить запасы воды...
И так каждый раз.
«Я не выдержу».
Вероятно, его рассудок просто не выдержит. Даже сейчас казалось, что боль по кусочкам стачивает его разум. Стоило на миг расслабиться, и он мог просто рухнуть без чувств.
Поэтому нужно скорее возвращаться.
В этот помойный «Синий приют».
Чтобы не сдохнуть.
С этой мыслью Пак Санъу отчаянно зашагал. Он шел и шел, пока каким-то чудом не добрался до места, не свалившись замертво по дороге.
И его избили.
Едва он добрался до приюта, по пути заскочив в туалет какого-то бара, чтобы утолить жажду и голод водопроводной водой, как получил от директора.
Неизвестно, решил ли тот, что мальчик пытался сбежать, или что-то еще.
Участок бедра, находившийся в процессе стабилизации, в момент удара хрустнул и лопнул. От жуткой боли он потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил, что его бросили в подвал.
Сломанная и разодранная нога была кое-как обмотана полотенцем.
Точно так же, как когда он был на грани смерти, ударившись головой о лестницу после удара директора, сорвавшего на нем злость.
Мера, четко дающая понять: сдохнешь — так сдохнешь, выживешь — так выживешь.
Такова была цена сирот, которых пруд пруди.
Ценность человеческой жизни?
Ценность всегда относительна, и ценность сироты, у которого ничего нет, всегда была на самом дне. Так было и в прошлой жизни, в стабильном обществе, а в этом мире, где беснуются монстры и сверхлюди, и подавно.
Он уже знал это.
Он переродился с воспоминаниями о прошлой жизни офисного работника и жил в приюте этого мира — как он мог этого не знать?
К тому же, он испытал это на себе.
— ...К-хе-хе-хе.
Место, обмотанное пропитанным кровью полотенцем, невыносимо болело, жажда мучила, а в животе будто дыра образовалась от голода, но почему-то вместо крика вырвался смех.
И он рассмеялся.
— Хе-хе-хе.
Сам не зная почему.
Пак Санъу долго смеялся, пытаясь притянуть и поглотить ману. Это было единственное, что он мог делать прямо сейчас.
Её было ничтожно мало, но при должном старании она понемногу накапливалась.
Он старался, игнорируя жажду, боль и голод.
Сколько же времени прошло?
Почувствовав, что веки снова стали тяжелее пуда, независимо от его решимости и воли, Пак Санъу поклялся.
Если он не сдохнет и снова откроет глаза...
То сделает всё возможное, чтобы вернуть боль, превосходящую ту, что он чувствует сейчас.
Вернуть её директору.
Обязательно.
Пак Санъу твердо закрепил эту клятву в своей душе и, не в силах больше сопротивляться, спокойно, словно погружаясь в сон, потерял сознание.
К счастью или к несчастью, он не умер и снова открыл глаза в подвале.
В голове прояснилось.
Конечно, это могло быть иллюзией. Или же он просто сошел с ума от жажды, боли и голода.
На самом деле, это было неважно.
Пак Санъу безучастно, как труп, смотрел в потолок и по привычке поглощал ману, стремясь стать сильнее как можно скорее. Заметив, что что-то изменилось по сравнению с тем моментом, когда он отключился, он повернул голову.
В стоявшей рядом большой миске была водопроводная вода, а на тарелке, где наверняка была еда, остались лишь следы. Вряд ли тот, кто принес это, сам же и съел, скорее, кто-то другой заглянул и подчистил остатки.
«Неважно».
Пак Санъу с трудом приподнялся, попил воды и снова лег, как труп, собирая ману. Когда влага разошлась по телу, жажда — одна из трех мук, терзавших душу и плоть, — исчезла.
Мысли стали более четкими, и в глазах, устремленных в пустоту, вспыхнул яростный огонь.
Он вспомнил клятву, данную перед потерей сознания.
«Раз поклялся, нужно исполнять».
Ему казалось, что он сможет.
«Буду отрывать куски плоти по чуть-чуть и посыпать солью. Говорили, что из-за осмоса соль останавливает кровотечение и дает дезинфицирующий эффект».
Чтобы мучения длились долго.
«А если соскребать зубы, можно задеть нервы напрямую — это будет крайне мучительно».
Нужно радоваться.
Зубов достаточно, так что мучить можно будет довольно долго.
«Где бы достать соляную кислоту? Было бы чудесно наполнить ею небольшой резервуар и опустить туда ноги».
Времени было предостаточно, так что он наверняка придумает способы пыток получше этих.
Пак Санъу улыбнулся.
И время потекло дальше.
****
Ким Джасон вздохнул, глядя на оживленную спортивную площадку начальной школы.
Просторная площадка была заполнена людьми, вовсю готовящимися к тесту на магическую пригодность. К кузову огромного грузовика с оборудованием приставили лестницу, и люди, похожие на ученых, проверяли аппаратуру.
Поскольку тест стал массовым, это были, скорее, штатные сотрудники, а не ученые. Считать ученым любого, кто надел белый халат — это предрассудок.
«Предрассудки — это плохо».
Ненадолго сбежав от реальности, Ким Джасон тряхнул головой и вернулся в настоящее.
«Неужели этот жуткий ублюдок наконец-то покинет приют?»
Он чувствовал и радость, и тревогу.
В приюте все вели себя осторожно и помалкивали, но не было человека, который бы не понимал, какое место занимает этот монстр.
В один прекрасный день директор, которого и мусором-то назвать было комплиментом, внезапно исчез, а его место занял избитый до полусмерти, обезумевший от ужаса подручный.
Произошло нечто из ряда вон выходящее. Предчувствуя перемены, воспитанники гадали, что случилось и как далеко зайдут последствия.
Разумеется, беспокоились они лишь о том, как бы не пострадать самим.
Поэтому все заметили.
Что двое воспитанников получили привилегию жить вдвоем в одной комнате и были освобождены от «всех» работ. Даже новый директор боялся этих двоих.
Увидев такое, только дурак не понял бы, как себя вести. Даже не зная точно, что именно произошло.
«Черт, ну почему именно я...»
К несчастью, Ким Джасон был исключением.
Глубокой ночью, когда все крепко спали, он проснулся от жажды и отправился на кухню на первом этаже.
И в тот момент, когда он собирался выйти из кухни, напившись воды, он услышал звуки сквозь приоткрытое окно.
Душераздирающие крики директора.
Сначала он подумал, что ему почудилось. Оно и понятно: в приюте директор был могущественным тираном, властвующим над всем и вся. Закон и насилие оправдывали его власть.
Решив, что такой тиран не может кричать так, будто настал конец света, Ким Джасон вышел через черный ход кухни.
Ему стало любопытно, что это за звуки.
«Ну и идиот же я».
Он искренне раскаивался. Эти крики не были галлюцинацией. Тихие поначалу вопли не прекращались, и дурак, поддавшийся любопытству, с каждым шагом на звук понимал, что их источник — подвал.
Подойдя ближе, он осознал, что кричит именно директор.
Это принесло удовлетворение.
Воспитанники «Синего приюта» эксплуатируют тех, кто слабее, как их учили на собственном опыте, но при этом ненавидят директора, который преподал им этот урок. Почти все. Точнее, все до одного.
Поэтому крики директора в подвале доставляли удовольствие. Поначалу.
Слушая их с наслаждением, он задался вопросом: что могло заставить такого жестокого человека, как директор, так истошно вопить? Как только разыгравшееся воображение нарисовало конкретные образы, Ким Джасона охватил ужас.
В этот момент крики смолкли.
[Беги!]
Разум и инстинкты вопили об опасности, но скованное страхом тело не двигалось. Точнее, не могло пошевелиться.
Сразу после этого дверь подвала открылась.
Учитывая страх, который испытывал тогда Ким Джасон, оттуда должен был выйти демон или монстр, но появился бледный девятилетний мальчишка, у которого на лице проступали вены.
Это было знакомое лицо. Воспитанник того же приюта, который часто привлекал внимание тем, что харкал кровью, будто был смертельно болен.
Он был настолько болезненным, что его избегали даже те, кто любил самоутверждаться за счет слабых, и на него даже делали ставки — когда придется выносить труп.
Увидев, как этот воспитанник, весь в багровых пятнах, сияет улыбкой в холодном лунном свете, Ким Джасон потерял сознание.
Молясь, чтобы всё это оказалось сном.
Проснувшись в привычное время на своем месте и проведя обычный день, он подумал, что это был на редкость реалистичный сон. Но нет. После ужина, когда он валялся на кровати, его вызвал сотрудник. Там ему велели бросить попрошайничество и заняться уборкой подвала.
Того самого «подвала».
— Уф, черт...
Вспомнив вид подвала, в который он вошел, став дежурным, Ким Джасон с трудом подавил тошноту. Это был ад. Место, где должен был храниться всякий хлам, стало маленьким миром для одного существа.
Пространством, созданным для причинения боли — настоящей преисподней.
И главным героем, испытывающим эту боль, был директор. Пока Ким Джасон убирал «осколки», остающиеся после пыток, и медленно увядал, единственный оставшийся сотрудник естественным образом стал директором.
Примерно тогда же жизнь в приюте стала вращаться вокруг тех двоих воспитанников.
Разумеется, осознав, что та ночная встреча не была сном, Ким Джасон, в отличие от других детей, которые осторожничали, но вели себя как обычно, не смел даже глаза поднять.
И вот, пока он, словно раб с отрезанным языком, присматривал за комнатой пыток, пошли слухи.
Будто этот бледный воспитанник приглянулся кому-то из трущоб и стал преемником. Или что боров, живущий с ним в одной комнате, оказался настолько талантлив, что его забрал в фавориты какой-то босс.
Слухи множились один чуднее другого. Конечно, они были далеки от истины и порождались лишь завистью и страхом детей.
Ким Джасон, чей страх был совсем иного порядка, постепенно чах, но жил как немой.
Он знал правду. Но этой правдой нельзя было делиться просто так. В подвале он видел куски плоти, оторванные человеческими руками. Были и другие доказательства. Перевязывая бедро директора, он видел отметины, будто плоть вырывали детскими пальцами.
Крошечными пальчиками ребенка.
Нет нужды говорить, кто всплывал в памяти при виде этих следов. Конечно, расскажи он об этом — никто бы не поверил, к тому же, глядя на директора, медленно ползущего к смерти, он и сам чувствовал угрозу своей жизни, поэтому держал рот на замке.
Потому что хотел жить.
И вот, окончательно избавившись неделю назад от трупа директора и притихнув, он стоял здесь.
— Теперь всё кончено...
Через некоторое время этот монстр покажет положительный результат на оборудовании в грузовике.
Отрицательного быть не могло. Обычный девятилетний ребенок не мог обладать силой рук, способной вырвать кусок мяса из бедра взрослого мужчины. Если только он не управляет маной, подобно сверхлюдям, которых называют героями или злодеями.
А значит, сегодня он, как и другой их ровесник, показавший положительный результат ранее, отправится в школу.
Настоящее освобождение.
Но почему тогда так тревожно?
Глядя на десятилетку, стоящего в длинной очереди, Ким Джасон не понимал причин своего беспокойства.
Как и следовало ожидать, положительный результат выпадал редко. Ребенок, чья мечта стать Героем была насильно разбита из-за отсутствия таланта, сел в кузове грузовика и горько зарыдал.
Его родители поспешили подняться, чтобы утешить плачущее дитя и увести его.
— Черт...
Ким Джасон горько усмехнулся, вспомнив себя три года назад. Он даже плакать не мог. Он молился искреннее всех, но, подтвердив отсутствие таланта, почти бегом спустился вниз, боясь стоявшего неподалеку директора. А когда его ровесник из того же приюта показал положительный результат, он просто завидовал.
То же самое он чувствовал и сейчас.
Впрочем, тогда он готов был продать душу за один только положительный результат теста. Хотя не нашлось бы покупателя на дешевую душу обычного сироты.
Пока он предавался этим мыслям, тревога отступила, но, впав в уныние, Ким Джасон снова перевел взгляд на процедуру проверки.
Среди детей, жаждущих шанса стать Героями, был и тот монстр, который этот шанс уже ухватил. Бледная кожа, исхудалое тело. Он выглядел так, будто мог в любой момент потерять сознание, но стоял в очереди прямо, словно бамбук.
К тому же, в отличие от других занервничавших детей, он был спокоен. Будто пришел не на проверку, а просто посмотреть. Возможно, поэтому его присутствие так бросалось в глаза. Взоры притягивались к нему.
— Ах...
Количество детей, прошедших проверку, быстро росло, но положительных результатов всё не было. И вот настала очередь монстра. На лампе, которая до этого светилась лишь красным, впервые вспыхнул зеленый свет.
Положительный результат.
При виде первого за сегодня успеха по площадке прокатилась волна вздохов, гнева, восхищения и зависти. Люди, проводившие Тест на магическую пригодность, принялись изучать документы и распространять информацию.
Среди суетящихся людей Ким Джасону почему-то показалось, что этот монстр выглядит уставшим.
http://tl.rulate.ru/book/159081/9807330
Готово:
