Готовый перевод Became a stepmother: how to raise four children / Стала мачехой: как поднять четверых детей: Глава 7. Плетение верёвок

Весь долгий, знойный полдень Цинь Яо ни на минуту не присела отдохнуть. Она металась между передним двором и задворками дома, словно заведённый механизм, не знающий усталости.

Закончив развешивать тяжёлые, пропитанные сыростью одеяла, она принялась за кровати. Одну за другой она разобрала спальные места, вытащила деревянные настилы и выгребла всю старую подстилку из рисовой соломы, вытаскивая эти охапки к порогу, чтобы безжалостное солнце выжгло из них затхлость и влагу.

В процессе этой генеральной уборки случился один весьма «живописный» инцидент.

Когда Цинь Яо ворошила слежавшуюся солому, в нос ей ударил резкий, тошнотворный запах. Разгребая сухие стебли, она с брезгливостью обнаружила целое гнездо дохлых мышей. Зрелище было поистине «восхитительным» — высохшие тушки, пустые глазницы и запах тлена, от которого к горлу подкатывал ком.

Вышвырнув находку подальше, она не успокоилась.

Вооружившись самодельной метлой, наспех связанной из гибких бамбуковых веток, женщина вернулась в дом. Она безжалостно сметала вековую паутину, свисавшую с потолочных балок серыми гирляндами, а затем принялась за стены. Острым краем инструмента она скребла рыхлую поверхность, счищая отслоившуюся штукатурку.

Сухая глина и песок сыпались вниз сплошным потоком, поднимая клубы удушливой пыли. Казалось, стены на глазах худеют, теряя слой за слоем.

Качество постройки было просто чудовищным. Про такие дома говорят — «сделано из соевого жмыха». Не то что сильный снегопад, даже хороший летний ливень мог размыть эту труху и обрушить крышу прямо на головы жильцов.

— Вы вообще как здесь жили? — не выдержала Цинь Яо, в очередной раз отплёвываясь от пыли, которая серым слоем покрыла её лицо. — Разве это место для людей?

Это ведь не постапокалипсис, где за стенами бродят толпы зомби, а каждый день — борьба за выживание. Здесь был мирный, спокойный мир, и довести жильё до такого скотского состояния казалось чем-то непостижимым.

Услышав её ворчание, только что отмытые дети семьи Лю вспыхнули от стыда. Их лица залила густая краска, а головы опустились так низко, что подбородки коснулись груди. Они переминались с ноги на ногу, поджимая пальцы босых ног, словно пытаясь вцепиться ими в земляной пол или вырыть нору, чтобы спрятаться.

Их отец, Лю Цзи, никогда не заботился о таких вещах, а сами они были слишком малы и не приучены к чистоте. Деревенские мальчишки всегда сторонились их, обзывая грязнулями и вонючками, и никогда не звали в свои игры. Даже если дети семьи Лю ничего не делали, а просто стояли рядом, их прогоняли бранью.

Выросшие в атмосфере постоянного пренебрежения и брезгливости, четверо сирот стали болезненно чувствительными. Слова мачехи они восприняли на свой счёт, решив, что она тоже их презирает. Инстинктивно, повинуясь старой привычке, они молча отступили на пару шагов назад, стараясь стать незаметными.

Цинь Яо, закончив со стенами, почувствовала, как поднялся лёгкий ветерок. Она поспешила на улицу и придавила разложенную солому тяжёлыми дверными досками, чтобы её не разнесло по всему двору.

Сделав это, она обернулась и наткнулась на четыре пары глаз, полных стыда и страха.

— Что случилось? — спросила она, искренне недоумевая. Она ведь даже голоса не повысила.

Братья и сестра дружно, как по команде, замотали головами.

Цинь Яо вытерла пот со лба, упёрла руки в бока и спросила Далана:

— Знаешь, где можно раздобыть сухой рисовой соломы?

Далан кивнул, но во взгляде читался вопрос: зачем?

Вместо ответа Цинь Яо выразительно указала пальцем сначала на их босые, сбитые ноги, а затем на свои собственные соломенные сандалии, которые грозили развалиться от любого неосторожного движения.

Глаза Далана расширились от понимания. Эрлан, Саньлан и даже маленькая Сынян замерли, а в их взглядах вспыхнула надежда. Неужели мачеха собирается сделать им обувь?

В последние годы апокалипсиса, когда ресурсы истощились до предела, даже простая пара обуви могла стать причиной кровавой схватки. По соседству с убежищем Цинь Яо жил старик, который плёл такие сандалии на обмен. В редкие минуты отдыха между миссиями она переняла у него пару приёмов.

Конечно, её изделия не могли сравниться с теми, что продавали ремесленники на рынке, но для повседневной носки они годились идеально.

• • •

Вскоре странная процессия, состоящая из Цинь Яо, Далана и Эрлана, крадучись, словно воры, пробиралась к полю старика Лю. Урожай недавно убрали, но на поле ещё оставалось несколько куч соломы, которую не успели вывезти.

Цинь Яо скептически приподняла бровь:

— А ничего, что мы вот так просто заберём это?

Далан промолчал, но его руки замелькали с такой скоростью, что стало ясно: для него это дело привычное.

Зато Эрлан выпятил грудь и с важным видом заявил:

— Отец сказал: то, что принадлежит дедушке — принадлежит ему. А то, что принадлежит отцу — наше. Так что брать своё — это закон небес и земли!

Цинь Яо едва не поперхнулась воздухом. Этот Лю Цзи… Чему он только учит детей? Какая извращённая логика!

Но, посмотрев на огромную охапку соломы, которую она уже успела нагрести, женщина благоразумно решила промолчать.

Она махнула рукой, подавая знак ускориться. Троица, нагруженная золотистыми снопами так, что из-за них едва торчали макушки, быстро растворилась в полях, словно призраки.

Дом Лю Цзи стоял на отшибе, и путь был неблизким. Когда они добрались до родных стен, шаг пришлось замедлить. Двое мальчишек, следовавших за мачехой, дышали так тяжело, словно пробежали марафон. Тот скромный обед из таро, что они съели в полдень, давно сгорел без остатка.

— Ты… ты почему так быстро бегаешь? — задыхаясь, спросил Далан, с завистью глядя на мачеху, которая даже не сбила дыхание.

— Потому что я взрослая, и ноги у меня длинные, — с невозмутимым видом ответила Цинь Яо.

Далан не поверил ни единому слову, но уточнять побоялся.

Эрлан, немного отдышавшись, подбежал к ней и, заглядывая в лицо, спросил:

— Ты правда сделаешь нам обувь? Ты умеешь плести сандалии?

В деревне этим ремеслом владели только старики, и секреты свои они берегли. Братья раньше пытались подсмотреть и научиться, но их едва не побили за любопытство.

Цинь Яо внезапно остановилась как вкопанная.

Мальчишки, следовавшие за ней по пятам, едва успели затормозить, смешно взмахнув руками, чтобы не врезаться в её живот с разбегу.

Их лица, и без того тёмные от загара, залились смущённым румянцем.

— Ч-что случилось? — заикаясь, спросили они.

Цинь Яо перехватила огромный сноп соломы одной рукой, демонстрируя завидную силу, а освободившейся ладонью отвесила каждому лёгкий, но поучительный шлепок по макушке.

— Что за «тыканье»? Где ваши манеры? Обращайтесь ко мне «тётя».

Братья синхронно замерли, переваривая информацию. Затем напряжение в их плечах спало, сменившись явным облегчением.

— Тётя, — послушно хором выдохнули они.

Цинь Яо довольно улыбнулась:

— Вот так-то лучше. Мы пришли. Сваливайте солому здесь, под навесом, и помогите мне ободрать внешнюю, ломкую шелуху. Нам нужна только гибкая сердцевина.

Мальчики дружно кивнули, издав согласное «о», и сгрузили ношу под крышу.

«А они довольно послушные ребята», — с удовлетворением отметила про себя Цинь Яо.

На самом деле, заставлять их называть её «мамой» было бы неловко не только им, но и ей самой. «Тётя» — идеальный, нейтральный вариант, устраивающий всех и сохраняющий дистанцию.

Услышав шум во дворе, из дома выбежали заждавшиеся Саньлан и Сынян. Цинь Яо тут же остановила малышей и велела им впредь называть её «тётей».

Саньлан растерянно захлопал глазами. Разве не полагается звать её матушкой?

Эрлан метнул на младшего брата выразительный взгляд, в котором читалось: «Ну и дурень». «Тётя» — это же отлично! У них была своя мама, и называть чужую, малознакомую женщину матерью им совсем не хотелось.

Далан, отряхивая руки от соломенной трухи, подошёл к младшим и на правах старшего скомандовал:

— Саньлан, Сынян, зовите её тётей.

— Тётя... — робко пролепетал Саньлан.

— Умница, — отозвалась Цинь Яо, ласково взъерошив его волосы. — А теперь у меня для тебя важное задание. Следи за соломой, которая сушится во дворе. Смотри, чтобы ветер её не растащил.

Получив личное поручение, мальчик застенчиво улыбнулся и важно кивнул. Схватив прутик, он, словно маленький часовой, встал на пост у кучи соломы, сияя от гордости и ответственности.

Но вдруг Сынян бросилась к Цинь Яо, крепко обхватила её ногу и, заливаясь слезами, закричала:

— Хочу маму! Я хочу маму! Ты моя мама!

Далан неловко переминался с ноги на ногу, глядя на мачеху. Сестрёнка была слишком мала, чтобы понимать такие тонкости, и объяснить ей что-то логикой было невозможно. А возражать сейчас, когда эта женщина собралась делать им обувь, казалось ему чёрной неблагодарностью.

Цинь Яо тихо вздохнула. Она жестом отправила смущённого подростка заниматься соломой, а сама осторожно отцепила от себя рыдающий «хвостик» и присела перед ней на корточки:

— Хочешь звать мамой — зови мамой. Хочешь тётей — зови тётей. Как тебе нравится, так и называй, только не плачь, ладно? Будь умницей.

Сынян мгновенно перестала плакать. Она размазала слёзы кулачком и одарила Цинь Яо сияющей, беззубой улыбкой:

— Угу!

— Сынян — настоящая послушная девочка, — похвалила Цинь Яо, стирая грязные дорожки с её щёк.

Она усадила малышку на порог, вручила ей пучок соломы вместо куклы и велела сидеть смирно, наблюдая за работой старших, и никуда не убегать.

У дома не было ни забора, ни ворот — стоит отвернуться, и ребёнок исчезнет в высокой траве. За ней нужен был глаз да глаз.

Разобравшись с младшими, Цинь Яо позвала старших и приступила к главному делу — плетению сандалий.

Специального станка у них, конечно, не было, но условия не позволяли капризничать. Цинь Яо наскоро обтесала тесаком несколько веток, соорудив примитивную раму-держатель, на которой вполне можно было работать.

Технология требовала подготовки: сначала нужно было свить тонкие, прочные верёвки из очищенной соломы, и только потом натягивать их на раму для плетения подошвы.

Силёнки у Далана и Эрлана не хватало, их верёвки выходили рыхлыми и рассыпались в руках. Им доверили только предварительную обработку соломы, а всю тяжёлую работу по скручиванию жгутов Цинь Яо взяла на себя.

Весь остаток дня прошёл в монотонном труде. Ладони Цинь Яо горели огнём, кожа покраснела от трения, но она не остановилась, пока последняя соломинка из принесённой кучи не превратилась в тугой жгут.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Не успев даже глотнуть воды, Цинь Яо свернула готовые верёвки, занесла их в дом и тут же скомандовала детям заносить просушенные вещи.

В главной комнате она устроила перестановку. Убрав половину досок с широкого настила, она оставила только одну узкую кровать для себя. Освободившееся пространство занял низкий стол — теперь комната стала просторной и могла служить столовой и местом для общих дел.

Детей она поселила всех вместе в малой комнате. Используя доски, снятые со своей кровати, она расширила их спальное место, превратив его в огромные нары, где четверо могли спать, не толкая друг друга локтями.

Свежая постель пахла солнцем и сухой травой. Сынян, забравшись на неё, с восторгом перекатилась с боку на бок:

— Мама, как мягко!

http://tl.rulate.ru/book/158556/9660979