В последующие несколько дней в перерывах между съемками «Теней меча и жизни» Ли Хунсин не сидел сложа руки. Он по-прежнему отмечался в Гильдии массовки, выбирая специальные роли с минимальным количеством текста, но требующие актёрского мастерства.
В среду утром на съёмках боевика он играл мелкого приспешника, которого герой одним ударом меча отправляет в полёт. Он специально пришёл на полчаса раньше, приставал к каскадёрам с расспросами о технике «отбрасывания ударом ци», при приземлении намеренно ударился плечом, скривился от боли, но точно передал гамму эмоций от испуга до оцепенения.
После обеда сменил площадку на историческую драму, где играл Дворецкого, подносящего чай. Всё время стоял в углу без единой реплики, но взглядом следил за диалогом главных героев: когда хозяин хмурился — он слегка опускал веки, когда князь гневался — делал полшага назад. Даже второй режиссёр лично похвалил его за «умение быть незаметным».
В тот день он только что закончил играть Стражника, подающего таблички, в сериале про династию Цин. Скинув форму весом под двадцать цзиней, поспешил на съёмочную площадку «Теней меча и жизни». Проходя мимо костюмерной, столкнулся с Ся Ваньцин: она репетировала сцену плача перед зеркалом, сжимая в руках сценарий, глаза покраснели, как спелая вишня, слёзы наворачивались, но никак не падали.
— Что случилось? — спросил Ли Хунсин, протянув нераспечатанную бутылку минеральной воды. Капли конденсата с бутылки упали ей на руку.
— Режиссёр Ван говорит, что мой плач выглядит фальшиво, — всхлипнула Ся Ваньцин, голос её звучал глухо, словно забитый ватой. — Говорит, это я капли для глаз выдавливаю, а не горе показываю. — Она вдруг швырнула сценарий на стол. — Я же ясно вспомнила день смерти моей бабушки, а заплакать не могу!
Ли Хунсин взглянул в зеркало: в нём отражалась девушка с красным носом и слипшимися от влаги ресницами. Подумав, он потянул её за угол, где группа реквизита сваляла хлам, и указал на трещину в старом деревянном ящике:
— Смотри на эту щель. Представь, что это трещина на стене главной комнаты твоего старого дома. В тот год, когда ты сломала ногу, твоя мать сидела под этой трещиной и мазала тебе рану зелёнкой. Запах лекарства смешался с её слезами, капавшими тебе на руку — солёными и горькими.
Ся Ваньцин уставилась на рисунок дерева, задумавшись, её пальцы бессознательно гладили собственное колено. Через полминуты она шмыгнула носом, первая слеза упала на ящик, затем хлынули потоком, плечи её затряслись, она тяжело задышала.
— Вот это чувство, — сказал Ли Хунсин, протягивая бумажные салфетки, но наполовину отдёрнул руку и сунул её в карман, сжав в кулак.
Наплакавшись, Ся Ваньцин заметила его смущение и вдруг фыркнула, рассмеявшись:
— Ну ты даёшь! Учишь других сценам плача, а сам краснеешь. — Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Но, правда, спасибо. Я будто на самом деле увидела мать, сидящую там и мажущую мне зелёнку.
После работы они шли домой рядом. Ся Ваньцин пинала камни на дороге:
— У тебя такие интересные роли в последнее время: то разбойник, которого убивают, то маленький евнух, массирующий ноги госпоже. Как это у тебя так похоже получается?
— Для разнообразия, — ответил Ли Хунсин, отбросив ногой кирпич. — Если постоянно играть таких небожителей, как Линь Цзинъюй, боишься сам превратиться в бесчувственное полено. Видел вчерашнего игрока? Перед смертью его руки дрожали, сжимая медяки. Такая жажда жизни, как и упорство Линь Цзинъюя на пути Дао — в сущности одно и то же: поиск навязчивой идеи.
Ся Ваньцин моргнула:
— Ты вечно придумываешь какие-то странные рассуждения. — Но глаза её сияли, будто в них зажглись звёзды.
Такие дни пролетали быстро. Снятая Ли Хунсином однокомнатная квартира понемногу обживалась.
На подоконнике на кухне стоял зелёный лук, купленный на Овощном рынке, корешки были опущены в воду, пробивался жёлтый росток. В холодильнике лежала вяленая свинина, присланная матерью, — нарежешь ломтиками, приготовишь на пару, можно съесть три миски риса.
В этот день съёмки «Теней меча и жизни» были ночные, утром у Ли Хунсина не было сцен, поэтому он специально встал пораньше и отправился на Овощной рынок. В шестом часу рынок напоминал кипящий улей: трёхколёсные тележки с овощами не могли разъехаться, крики продавцов готовы были снести крышу.
— Местные огурцы с пупырышками — три пять за цзинь! — кричала тётушка в синем халате, размахивая безменом. Заметив, что Ли Хунсин остановился у прилавка, ловко наполнила пакет. — Двух пучков шпината хватит? Я тебе ещё кинзы добавлю. Вижу, ты каждый день на площадку бегаешь, самому готовить нелегко.
— Хватит, хватит, — сказал Ли Хунсин, протянув десять юаней. — Ещё четыре помидора, чтобы мясистые были.
Пока тётушка взвешивала овощи, она заговорила с ним:
— Парень, ты актёр, да? На днях видела тебя на углу в древнем костюме снимали.
— Просто массовка, — улыбнулся Ли Хунсин.
— Попасть на телевидение — уже неплохо! — тётушка сунула ему сдачу. — Моя дочка тоже хочет актрисой стать, каждый день снимает короткие видео на мобильный телефон. Я говорю ей: лучше бы у тебя поучилась, как честно работать.
Возвращаясь с корзиной овощей, он прошёл мимо Точки завтрака, где весело шипело масло во фритюре. Купил две только что пожаренные палочки хлеба. Запах теста смешался с ароматом кунжута, ударив в нос. Вдруг вспомнил детство: мать вела его за руку к завтрачной лавке в конце переулка, они ждали, когда масло испечёт хлебные палочки. В те времена казалось, что есть такие палочки каждый день — это величайшее счастье.
Вернувшись в съёмную квартиру, он достал из шкафа передник с рисунками сестры — криво нарисованный мишка.
Когда готовил, суетился. Мыл шпинат — на корнях была земля, отдирал каждый листочек. Резал помидоры, нож соскользнул, сок попал на передник — словно добавил мишке красный пион. Когда карамелизировал сахар, огонь был слишком сильным, на дне кастрюли образовалась чёрная корка. Пришлось долить тёплой воды, чтобы растворить, — неожиданно получился карамельный вкус, пахло даже аппетитнее, чем у матери.
Провозившись больше часа, наконец поставил на стол четыре блюда и суп. Свиные рёбрышки в кисло-сладком соусе блестели тёмной глазурью, яичница с помидорами растеклась по краю тарелки, тушёный шпинат с лёгким подпалом, в супе с яйцом плавали кусочки неразмешанного белка.
Ли Хунсин схватил кусочек рёбрышек, отправил в рот. Когда кисло-сладкий вкус с мясным ароматом взорвался на языке, тепло разлилось от желудка до самой груди.
Он достал мобильный телефон, сфотографировал и отправил матери. Через две минуты пришёл видеозвонок. На экране мать в очках для чтения, прищурившись, разглядывала фото:
— Рёбрышки темноваты, в следующий раз карамелизируй сахар на маленьком огне. Шпинат не жарь слишком долго, он для железа, а ты пережарил — железо пропало, уже не полезно...
— Знаю, мам, — Ли Хунсин прислонился к дверному косяку кухни, слушая, как мать бубнит: «Овощи покупай на утреннем рынке», «Технику нарезки надо тренировать». Вдруг почувствовал, что глаза защипало. Перед тем как повесить трубку, мать вдруг сказала:
— Твой отец вчера с дедушкой говорил: как твой сериал покажут, созовём соседей к нам смотреть телевизор.
Повесив трубку, он начал убирать посуду, и тут снова зазвонил телефон. Это был второй режиссёр Брат Ван из «Воздаяния верностью Родине»:
— Маленький Ли, «Воздаяние верностью Родине» выходит в эфир! Восьмого числа следующего месяца, прайм-тайм на CCTV-1! — громкий голос Вана чуть не разорвал трубку.
Чашка в руках Ли Хунсина звякнула о край раковины:
— Правда?
— Режиссёр Чжэн специально велел передать: посмотрим, как твой Юэ Юнь завладеет сценой, — засмеялся Ван. — На всю страну будут смотреть, так что держись! Кстати, учитель Чэнь Даомин, узнав, что ты взялся за сериал про бессмертных, спросил, хватит ли у тебя терпения. Он в тебя верит.
Повесив трубку, Ли Хунсин стоял посреди кухни, смотрел на горшочек с зелёным луком, сияющим на солнце, и вдруг улыбнулся.
От зимней очереди у входа в гильдию в ожидании вакансии массовки до собственного имени в прайм-тайме национального телевидения — этот путь оказался долгим самосовершенствованием. Он вспомнил сломанную руку во время съёмок сцены штурма, вспомнил, как ради взгляда Юэ Юня простоял на коленях в снегу полчаса, вспомнил слова учителя Чэнь Даомина: «Лучше прожить роль, чем сыграть» — оказывается, все те страдания на самом деле превращаются в свет.
Телефон пиликнул: сообщение от Ся Ваньцин:
— Завтра у меня выходной. Пойдём поедим лапши в Лапшичной Старого Чжана?
Ли Хунсин посмотрел на экран, пальцы на миг замерли, затем набрал:
— Завтра после работы приходи ко мне, сделаю кисло-сладкие рёбрышки.
Через несколько секунд пришёл ответ: серия радостных эмодзи, а потом:
— Ура! Я принесу бутылку апельсиновой газировки!
Ли Хунсин улыбнулся, глядя на экран. Он достал из холодильника вяленую свинину, присланную матерью, решив завтра ещё приготовить свинину с сахарным горошком. Оказывается, мир актёра — это не только выход на сцену под прожекторами, но и торг на овощном рынке, кухонная возня и девушка, готовая прийти с апельсиновой газировкой.
Он взглянул на грязную посуду в раковине и вдруг понял: жизнь — это пьеса, которая увлекательнее любого сценария.
Зелёный лук на подоконнике снова пустил свежие ростки. Совсем как его нынешние дни: обычные, но потихоньку разрастающиеся.
http://tl.rulate.ru/book/153353/14068421
Готово:
