Штаб главнокомандующего блокирующей линией обороны на окраине города Линьхай располагался примерно в километре за самой передовой. Это был важнейший узел управления всей обороной.
Толстый слой снега укрывал временные утепленные армейские палатки, чьи крыши слегка просели под его тяжестью. Несколько тонких военных антенн раскачивались на ледяном ветру, издавая едва слышный гул. Неподалеку, на наспех сооруженной вертолетной площадке, в полной готовности замер транспортный самолет — его вместимости хватало, чтобы в случае необходимости экстренно эвакуировать двадцать пять человек. Площадка была тщательно утрамбована для безопасного взлета и посадки, а вокруг суетились техники, в последний раз проверяя узлы машины перед возможным вылетом.
Вокруг командного пункта было развернуто тяжелое вооружение: на позициях из мешков с песком стояли крупнокалиберные пулеметы, чьи стволы смотрели в сторону фронта, готовые в любой момент встретить врага огнем. Рядом громоздились горы ящиков с боеприпасами для бесперебойной поддержки. Дополняли картину наспех возведенные укрепления — заграждения из колючей проволоки и неглубокие траншеи, дававшие солдатам хоть какое-то укрытие.
Часовые то и дело терли ладони, пытаясь согреться. Несмотря на плотное обмундирование, зимние шапки и перчатки, лютый холод и долгая неподвижность давали о себе знать. Солдаты часто сменяли друг друга на постах, чтобы не замерзнуть окончательно. Рядом с палатками стояли несколько джипов, занесенных снегом; застывшая грязь на колесах красноречиво говорила о том, что они лишь недавно вернулись с передовой.
Штабные офицеры сновали между палатками. Одетые в тяжелые бушлаты, с ворохом отчетов и приказов в руках, они выглядели крайне встревоженными. В лагере кипела работа: кто-то таскал припасы, кто-то проверял снаряжение, кто-то обсуждал планы с офицерами штаба. Сквозь щели главной палатки наружу пробивался тусклый, желтоватый свет, выхватывая из темноты сосредоточенные лица людей, изучавших огневые точки и данные разведки.
Внутри самой большой палатки главнокомандующий обороной Ху Чжи стоял перед военными радиостанциями. Его взгляд был прикован к приборам, пока связисты лихорадочно настраивали частоты. Форма генерала была в беспорядке — мятая, в пятнах, явно не знавшая чистки уже долгое время. Густой табачный дым смешивался с неярким светом, наполняя пространство едкой, режущей глаза взвесью.
Наконец один из связистов закончил настройку и протянул трубку Ху Чжи. В его голосе чувствовалось напряжение: — Господин командир, связь с блокпостом на передовой установлена!
Глаза Ху Чжи блеснули. Он выхватил трубку и заговорил быстро, срываясь на хрип: — Алло, блокпост? Это Ху Чжи!
Из динамика, пробиваясь сквозь треск помех и грохот разрывов, донесся прерывистый голос: — Да, господин командир... говорит комбат из семьсот... триста семьдесят третьего танкового полка... Вани И... Мы вступили в бой с зараженными... Просим подкрепления... Просим подкрепления!
Лицо Ху Чжи мгновенно потемнело. Не прошло и получаса с начала боя, а они уже молят о помощи. Он сжимал трубку, а в голове роились тяжелые мысли: даже резервисты на стене презирают этих остатков регулярных частей, отступивших из города. С такой жалкой боеспособностью они заслужили свою участь.
Не дождавшись ответа, голос в трубке в панике закричал: — Командир! Если не пришлете подкрепление... мы не продержимся и получаса!
Связист, слышавший каждое слово, побледнел. С ужасом он посмотрел на мрачного Ху Чжи.
Генерал глубоко затянулся, поднес трубку к губам и ледяным тоном произнес: — Подкрепления не будет. Стоять насмерть. Ни шагу назад.
Затем он швырнул трубку связисту и, не оборачиваясь, зашагал к столу совещаний.
Подойдя к столу, он выпил воды, откашлялся и обвел тяжелым взглядом присутствующих. В палатке воцарилась тишина.
— Линия обороны на блокпосту критически ослаблена, — заговорил он хрипло, но твердо. — Ожидаю прорыв в течение тридцати минут.
Офицеры застыли в оцепенении. По рядам прошел шепот, в глазах людей читалась тревога за судьбу всей линии обороны. Однако Ху Чжи, не обращая внимания на их реакцию, продолжил отдавать приказы:
— Четыреста сорок третьему моторизованному полку, находящемуся в резерве, немедленно подготовить технику и личный состав. Выдвигайтесь к штабу, для вас есть другое задание.
Затем его взгляд остановился на Чжоу Ливэе, начальнике штаба двести семьдесят первого резервного пехотного полка: — Двести семьдесят первый полк... Мне плевать, как вы это сделаете, но вы должны немедленно войти за карантинную стену. Сформируйте из гражданских ополчение и выдвигайтесь в район трущоб, чтобы сдержать зараженных.
Чжоу Ливэй, услышав это, вспыхнул. Он сделал шаг вперед, его голос дрожал от негодования: — Господин командир, почему именно наш пехотный полк? У четыреста сорок третьего техника лучше, люди подготовлены лучше!
Ху Чжи, словно ожидая этого вопроса, спокойно подошел к нему. Заложив руки за спину, он ответил тоном, не терпящим возражений: — У четыреста сорок третьего полка иные задачи. Исполняйте приказ, подполковник.
Ливэй не отступил. В его глазах читалась ярость и отчаяние. Понимая, что отправка за стену — это почти верная смерть, он решил идти до конца.
— Сдается мне, дело не в «других задачах», — произнес он с кривой усмешкой. — И наш полк, и четыреста сорок третий — в резерве. Вот только четыреста сорок третий — это ваши люди, а мы — нет. Думаю, всем присутствующим и так все ясно.
Он обвел взглядом коллег за столом, ища в их глазах хоть каплю поддержки. Здесь собрались командиры и штабисты разных подразделений — как кадровых, так и резервных. Кто-то хмурился, кто-то отводил глаза, кто-то равнодушно хранил молчание, просчитывая личную выгоду.
— Не знаю, что там за задачи у четыреста сорок третьего, — продолжал Ливэй, и его голос сорвался на дрожь. — Скорее всего, их задача — прикрывать ваше бегство, когда всё рухнет!
Он замолчал, надеясь на реакцию, но ответом ему была гнетущая тишина. Офицеры боялись. Кто-то сочувствовал ему в душе, но не смел пикнуть, а кто-то втайне радовался, что на убой посылают не его полк.
Ху Чжи молча смотрел на него, и в этом взгляде на мгновение промелькнула жажда убийства. Лишь когда Ливэй выговорился и в его глазах появилось выражение бессильного отчаяния, генерал заговорил:
— Подполковник Чжоу, вы осознаете, что ставить под сомнение приказ старшего по званию — это дезертирство? Вы сеете панику в рядах армии, вы это понимаете?! — в конце он почти сорвался на крик, подавляя волю подчиненного авторитетом.
Ху Чжи знал: сейчас главное — дисциплина. Даже если правда заключалась в том, что четыреста сорок третий полк должен был эвакуировать его самого, офицеры не должны были в этом удостовериться. Иначе — неминуемый крах и бегство всех частей.
Понимая, что нужно разрядить обстановку, Ху Чжи добавил: — Раз уж у подполковника Чжоу возникли сомнения, я меняю задачу четыреста сорок третьему полку. Они выдвинутся на самый сложный участок обороны и покажут пример доблести всем остальным.
Эти слова прозвучали как жест справедливости. Ху Чжи подошел к Ливэю и примирительно похлопал его по плечу: — Теперь у вас нет возражений, подполковник?
— Никаких возражений, господин командир, — глухо ответил Ливэй. Жребий брошен. Против системы не попрешь. Ему оставалось только надеяться на удачу.
— Вот и славно. Выполняйте приказ. Собирайте гражданских и в трущобы, — Ху Чжи улыбнулся и легонько коснулся золотых звезд на погоне подполковника, изображая ободрение.
Ливэй тяжело вздохнул и вышел из палатки. Как только за ним закрылся полог, заместитель командира дивизии Шэнь Бо поспешно подошел к Ху Чжи и прошептал: — Старина Ху, а если двести семьдесят первый взбунтуется? Карантинная стена не выдержит долгого обстрела из тяжелого оружия, если они повернут пушки против нас!
Ху Чжи обернулся с довольной ухмылкой: — Ты думаешь, я об этом не позаботился? Еще вчера я передал всё их тяжелое вооружение четыреста сорок третьему полку. У них остались только пулеметы и легкое стрелковое оружие. А чтобы они не вздумали дезертировать вместо того, чтобы идти за стену, я приказал полку тридцать второй воздушно-десантной дивизии присматривать за ними.
Он понизил голос до едва различимого шепота: — Мы посылаем их за стену не только ради ополчения. Они — наш заградотряд. Когда оборона падет, именно они и это пушечное мясо из гражданских дадут нам время на отход.
Шэнь Бо похолодел. Он воровато огляделся, боясь, что эти слова кто-то услышит: — Но это же верная смерть! И зачем гнать гражданских в трущобы? На открытом пространстве, при поддержке артиллерии, у них было бы больше шансов!
Ху Чжи остановился.
— Эх, старина Шэнь, ты всё еще слишком наивен, — он вздохнул. — Думаешь, толпа гражданских удержит фронт в чистом поле? Они разбегутся при первом же виде зараженных. А в трущобах здания ограничат обзор и тем, и другим, стеснят движения монстров. Только там у этого стада есть хоть какой-то шанс завязать бой.
Шэнь Бо хотел было возразить, но Ху Чжи перебил его: — Я знаю, что ты скажешь. Я и не собирался давать двести семьдесят первому полку уйти. На войне всегда есть жертвы. Это факт.
Шэнь Бо потер глаза: — Я понимаю... но зачем вообще было создавать это ополчение из мирных?
Ху Чжи обернулся к карте на стене, и его взгляд стал ледяным.
— Зачем? Твой вопрос звучит глупо. Ты посмотри на ситуацию реально. У стены — сто сорок тысяч человек. Если мы не превратим их в «ополчение» и не бросим в бой, что нам с ними делать? Самим расстреливать? Или ждать, пока их съедят зараженные?
Генерал подошел вплотную к заместителю: — У нас хватает оружия, но эти люди для нас — обуза и угроза. Чтобы ни правительство, ни армия не предъявили нам претензий, им нужно найти применение. Все, что нам нужно — это благовидный повод. Ты понимаешь?
Он усмехнулся: — Пусть лучше они сгорят в последней вспышке во имя обороны, чем просто сдохнут в канаве. Мы выжмем из них всё до последней капли пользы.
Ху Чжи развернулся и быстро вышел, не желая больше спорить.
Шэнь Бо остался один. В тусклом свете его лицо казалось изможденным. Он коснулся ладонью медальона на шее — подарка жены. Перед глазами встали образы близких: улыбка супруги, смех ребенка, тихие семейные вечера. Сейчас эти воспоминания жгли ему сердце.
У него была семья. И он не мог не думать: а где-то там, другой такой же командир, принимая решение, не отправит ли и его жену с ребенком на убой, как «расходный материал» этой войны? Эта мысль пронзила его острой болью.
Война — это всегда смерть. Свои против чужих. И места для милосердия в ней, кажется, совсем не осталось.
http://tl.rulate.ru/book/151150/9737259
Готово:
