— Все по местам! — кричал в мегафон Чжэн Бохань. — Внимание на камеры! Проверьте свои позиции! Костюмы поправить! Реквизиторы, уберите мусор, чтобы бутылки в кадр не попали!
Он уже сорвал голос.
Сегодня снимали сцену восшествия на престол Шан Ечу. Это была её последняя сцена.
Масштабная, грандиозная, с самым большим количеством статистов за весь сериал. Одну только расстановку министров репетировали целый день.
А главной героини сцены, Шан Ечу, всё ещё не было.
Она была в гримёрке.
Императорское облачение ещё не было надето, гримёры колдовали над её лицом.
Она чувствовала, как на неё накладывают слой за слоем, лицо становилось неподвижным. Она боялась, что не сможет изобразить ни одной эмоции.
Такой плотный грим был не прихотью, а необходимостью. Камера «съедает» макияж, а съёмки на палящем солнце требовали ещё более ярких красок, иначе её черты просто бы потерялись.
Хороший гримёр для актёра — как вторая мать. Шан Ечу не раз видела несчастных актрис с ресницами-паучьими лапками и забитыми тональным кремом порами, которых с любого ракурса можно было сфотографировать на «чёрное фото».
Гримёр «Хроник Юньцин» был старым другом Чжэн Боханя, настоящим мастером. Он умел подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки.
— Мне кажется, или ты с каждым днём становишься всё красивее? — пробормотал он, нанося хайлайтер.
— Мошет быть, влафть — луфший афрозифиак, — прошепелявила она, боясь пошевелить губами.
Гримёр, разобрав наконец её слова, согнулся пополам от хохота.
— Ах ты, девчонка... Ладно, мне смеяться можно, а ты не двигайся, сейчас румяна нанесём.
Впервые Шан Ечу наслаждалась привилегиями главной героини: у неё был свой личный гримёр.
В комнату ворвался ассистент Юй.
— Сестра Е, режиссёр Чжэн спрашивает, вы готовы? Сколько дублей понадобится? Уверены в себе?
— Спокойно, — ответила она.
Ассистент, застыв на мгновение, умчался.
— Какая самоуверенность, — хмыкнул гримёр.
— А то, — промычала она.
Сорок девять ударов колокола. Благоприятный час.
Шан Ечу в чёрно-красных одеждах с широкими рукавами, с императорским головным убором мяньлю на голове, в окружении слуг, поднималась по ступеням.
На экране это будет выглядеть величественно, но в реальности было довольно комично. Операторы, пятясь, кружили вокруг неё, тыча камерами чуть ли не в лицо.
Потом ей придётся пройти всё это заново, для съёмки общего плана.
Макияж был ярким, но не женственным. Он подчёркивал черты, делая их более строгими, мужественными, стирая гендерные признаки.
Пять слоёв тяжёлых одеяний скрывали фигуру.
Император — это символ власти, он не нуждается в гендерной идентификации. Если императору-мужчине не красят губы и брови, то и императрице-женщине — тоже.
Это была идея Шан Ечу, которую, после обсуждения с Чжэн Боханем, приняли.
Она поднималась по ступеням, на лице — ни радости, ни печали. Лишь глаза горели, устремлённые в одну точку.
На драконий трон.
Осторожная, скрытная княжна, таившаяся пятнадцать лет, наконец-то могла позволить себе на мгновение обнажить свои амбиции.
Солнце стояло в зените. Она остановилась на второй площадке.
Перед ней, на расстоянии вытянутой руки, стоял старый евнух. Он взмахнул длинным кнутом.
Щёлк!
Оглушительный звук эхом пронёсся по площади.
Кончик кнута едва коснулся её туфель и упал в трёх цунях от её ног.
Таков был древний ритуал. Три старейших евнуха должны были ударить кнутом. Если кнут касался императора, не причинив вреда, — это был добрый знак. Если оставлял рану — дурной. Если же император, хоть и невредимый, выказывал страх, это считалось признаком слабости.
Она, не моргнув глазом, перешагнула через лежащий на земле кнут.
— Первый удар, — пронзительно крикнул первый евнух, — изгоняет старую тьму!
Прозвучал удар гонга.
Она остановилась на следующей площадке.
Второй евнух взмахнул кнутом, как драконом.
Щёлк!
Кнут скользнул по её одеждам и упал перед ней.
Она, не дрогнув, перешагнула и его.
— Второй удар, — крикнул второй евнух, — возносит четыре моря!
Два удара медного колокола.
Она ускорила шаг.
Императрица шла к трону своей мечты. Лицо её было по-прежнему строгим, ни один волосок не выбился из причёски, лишь дыхание стало чуть тяжелее.
— Вторая камера, ближе! — командовал Чжэн Бохань, не отрываясь от монитора. — Снимите её дыхание!
Камера почти упиралась ей в лицо.
Ближе, ближе.
Трон... власть.
Двадцать лет, как один сон.
На последних ступенях в её глазах не было ничего, кроме этого трона. Почти религиозный экстаз.
Перед троном стоял последний евнух. Он взмахнул кнутом.
Но щелчка не последовало.
Чжэн Бохань вскочил.
Шан Ечу сделала то, чего не было в сценарии.
Не отрывая взгляда от трона, она протянула руку и поймала летящий кнут.
Взгляд императрицы прикован к символу власти, в руке — кнут, символ испытания.
Седовласый евнух и она стояли друг напротив друга.
Старый, истёртый кнут, один конец которого был в руке старика, а другой — в руке молодой императрицы, натянулся, как струна.
Она не отпускала.
Новая правительница и свидетель ушедшей эпохи застыли в молчаливом противостоянии перед вечным символом власти — драконьим троном.
Сотни династий сменяли друг друга.
Старый евнух посмотрел в её глаза.
Что это были за глаза! Чёрные, как бездна, и в них, словно два блуждающих огонька, отражался трон.
Кроме власти, в этих глазах не было ничего.
Евнух, словно обжёгшись, инстинктивно разжал пальцы.
Щёлк!
Это был не звук кнута, а звук его рукояти, упавшей на землю.
Императрица улыбнулась.
Она отбросила кнут в сторону, и её широкие рукава взметнулись, как облака.
Старый евнух вздрогнул.
Он выпрямился и, собрав все свои силы, самым громким, самым зычным, самым отчётливым голосом в своей жизни, крикнул:
— Третий удар...
— Десять тысяч лет мира!
Все, как один, пали ниц.
— Десять тысяч лет жизни нашему императору! — пронеслось над площадью, как рёв морского прибоя.
http://tl.rulate.ru/book/150587/8795041
Готово:
