Глаза мужчины расширились.
— Abbassate le armi, lo conosco.
Полицейские удивлённо повернулись к нему. Слегка опустили оружие.
— Ma...
Взгляд офицера в кардигане заставил единственного протестующего замолчать. Другие полицейские переглянулись — но подчинились.
Офицер поманил меня.
— Какова твоя иерархическая позиция по отношению к Теке?
Японский его был рубленый — но понятный.
— Я её внук.
Он изучил меня с головы до ног — потом вытащил телефон.
Звонок ответил на первый гудок. Офицер отошёл и говорил тихо — всё по-японски.
Другие копы неуверенно смотрели на меня — глаза метались между тем, что осталось от Мускуляра, и мной.
У одного рука на наручниках, висящих на поясе. Скорая — сирены воя — промчалась по улице.
Замедлилась, чтобы не застрять за поспешно припаркованными полицейскими машинами — потом возобновила безумную гонку направо — куда пара сбежала.
Я отошёл от сцены. Полицейские зашевелились.
— Ehi, dove credi di andare?
Я сел на сухой ствол дерева — руки в карманах, глаза прикованы к восходу.
Как оправдать прогулку больше 25 километров от виллы?
Отец посмотрел на меня; я посмотрел на отца.
За нами Тека — в солнцезащитных очках и меховом пальто — разговаривала с начальником полиции, разбуженным по случаю.
Мне не нужно было оборачиваться, чтобы видеть, как неудобно полицейским от полдюжины вооружённых «гражданских», сопровождающих бабушку Тодороки.
Было шесть утра — и я знал, что все на этом пляже должны меня ненавидеть за то, что заставил встать так рано в воскресенье.
— Что?
Отец сел рядом и посмотрел на горизонт.
— Ради нас обоих — не буду спрашивать, как ты оказался так далеко от дома в пять утра.
— Жаль. Придумал отличную отмазку.
Маленькая улыбка изогнула губы.
— Если находишь силы шутить — значит, всё это, — он неопределённо указал на тело на носилках, коронера и полицейских, — не слишком тебя шокировало.
Я пожал плечами.
— Видел хуже.
Сделал хуже.
— Это ничем не гордиться.
Комментарий — в сочетании с горьким тоном — удивил меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Тебе десять лет.
Он опустил взгляд на меня.
Плечи мои напряглись.
Я отвернулся.
— У меня правда не было выбора, да?
Тон мой был резче, чем планировал — но не жалел.
— Знаю.
Он вздохнул.
— Я беспокоюсь о тебе, знаешь?
Сентиментальный тон разговора застал врасплох.
— Беспокоишься? Зачем? Нет причин.
Теперь у меня был специальный фуиндзюцу-шаринган.
Если какая-то организация не попробует переехать следующую машину, в которой я буду — танком — я должен суметь уйти почти от всего, что кинут.
— Это не совсем та жизнь, которую я для тебя представлял.
Лицо его спокойно — но глаза выдали.
— О чём ты?
Он не выглядел ни капли убеждённым.
— Мы богаче Креза, у меня бабушка, управляющая своей злой империей, и отец, режущий злодеев на полставки.
Я указал на море, пляж, небо и всё остальное.
— Только что узнал, что мы вроде неофициальной королевской семьи и владеем страной.
Я продолжал бушевать.
— Мои последние телохранители — современные вампиры, которые даже не горят на солнце.
Я однажды пытался вбить кол в грудь Эмметту — кол сломался.
— Не знаю десятилетних с интереснее жизнью, чем у меня.
Я заставил себя посмотреть прямо в глаза — чтобы подчеркнуть точку.
Он изучил меня несколько секунд — потом вернулся к морю.
Отражения золота и огня мерцали по океану. Облака пропитаны красным, оранжевым и розовым.
— Говорил ли я когда-нибудь, почему стал героем?
Я покачал головой — заинтригованный.
Взгляд его блуждал.
Голубые глаза отражали пылающее море — создавая впечатление, что зрачки в огне.
— Когда я был чуть старше тебя — между семнадцатью и восемнадцатью — отец умер.
Он замолчал на секунду — будто собирая мысли.
— Он был хорошим человеком. Лучшим из людей. Где бабушка учила меня быть жёстким — он учил щедрости.
Прохладный ветер подул.
— Он любил верить, что в каждом человеке есть что-то фундаментально хорошее — позволяющее подняться над мимолётным, индивидуалистическим состоянием.
Голос его сгустился от эмоций.
— Он помогал видеть лучшее в себе — даже в худшие дни. Без него я не был бы и четвертью того мужчины, каким стал.
Я подумал о человеке, так много значившем для отца — и казавшемся далёким как сон и неосязаемым как мираж.
— Когда он умер — я хотел почтить память. Пытался быть хотя бы четвертью того мужчины — жить жизнью, которой он гордился бы. Стать героем — было моим решением.
Иногда задумываюсь — удалось ли.
На секунду глаза его заблестели. Задумался — думает ли о Тое.
— Как сказал — не буду спрашивать, почему или как ты оказался на этом пляже.
Я открыл рот — он жестом велел молчать.
— Но хочу, чтобы ты знал одно, Шото. Что бы ни случилось, что бы ты ни сделал — знай: я всегда, всегда буду на твоей стороне.
То, что я увидел в глазах — заставило замереть.
Чистая, безусловная любовь.
— Ты мой сын, Шото. Ничего, что ты сделаешь в будущем — никогда не изменит этого.
Сердце моё билось так быстро — что слышал кровь, стучащую в ушах.
Он знает.
Формулировка, как подвёл тему...
Он знал — если придётся выбрать между моей жизнью и чужой — выберу свою.
Понимал — между моими интересами и общим благом — всегда выберу себя первым.
Он расшифровал меня — изучил, dissected — увидел отсутствие морали, знал эгоизм — имел очень хорошее представление, насколько далеко пойду ради выживания.
И всё равно любил меня.
Так ли родитель должен любить ребёнка?
Волна застенчивости захлестнула.
— Ты хороший мальчик. Горжусь, что ты мой сын, Шото.
Я замер.
Жар поднялся к лицу — я лихорадочно складывал и разворачивал пальцы — глаза прикованы к песку между туфлями.
Странно — потому что в прошлой жизни никто в семье никогда не говорил, что гордится одной со мной кровью.
Конечно — мать удовлетворённо улыбалась, когда я приносил первый миллион — отец смотрел «вот мой парень» — но никто никогда не говорил, что гордится мной как личностью — будто не стоило.
А теперь Энжи Тодороки — мой отец, которого я считал просто аксессуаром, когда дали эту новую жизнь — говорит, как гордится, что я делю его кровь.
Не знал — правда ли — но нравилось думать, что суждение отца надёжно: может, если зажмурюсь достаточно сильно — поверю, что правда этот фундаментально хороший человек, о котором он говорит.
До него никто не верил в меня так — и это было... это было...
Я поднял глаза на него — и как он смотрел: мягкий, тёплый взгляд — полный чистой, безусловной отцовской любви — видящей только лучшее во мне — это было... это было...
Я опустил голову — позволив волосам упасть на лоб — скрывая лицо от взгляда.
— Перестань говорить такое, — пробормотал я застенчиво.
Однако лёгкая улыбка сформировалась на губах — я закрыл глаза на миг — чувствуя, как нежное тепло разливается в сердце.
Вместо разговора — я довольствовался наслаждением этим прекрасным ранним летним днём — солнце ласкало кожу, волны лизали туфли — надеясь, что этот момент продлится вечно.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://tl.rulate.ru/book/150262/9494577
Готово:
