На что могло быть похоже человеческое мясо для зверя? Каков его вкус на языке хищника, его запах в ноздрях охотника?
Асаси отчаянно не хотела об этом думать, пытаясь подавить навязчивые образы, но ее древние, первобытные инстинкты уже дали безжалостный, исчерпывающий ответ: нежное, жирноватое, с характерной солоноватостью, невероятно питательное — оптимальный, почти идеальный выбор для поддержания сил крупного плотоядного.
Да, с чисто биологической точки зрения высшего хищника, лишенного морали, человек мог бы стать прекрасной, легкодоступной основой рациона.
У них не было ни острых когтей, ни раздирающих плоть зубов, ни прочной, спасающей от укусов шкуры. Не было и молниеносной реакции, ни особой физической силы, даже убегали они ужасно, позорно медленно, задыхаясь и спотыкаясь — ловить их было проще простого, почти как сонных ящериц.
Если отнять у них эти хитроумные инструменты и грохочущее оружие, их положение в пищевой цепи стало бы куда хуже, чем у беззащитного ягненка. Ведь ягненок не был таким упитанным и соленым на вкус, как человек, и не водился в таких чудовищных количествах, сбиваясь в беспомощные, кричащие стада.
Хищник, поймав одного ягненка, получал лишь этого одного ягненка. Но поймав одного человека, он, по сути, получал целую вереницу, цепочку других людей, глупо спешащих на помощь, подставляющих себя под удар. Какая же добыча могла легче и быстрее насытить голодного зверя? Разве они, эти двуногие, совсем не соображали, насколько уязвимы?
Как прошлой ночью: стоило ей лишь ранить одного, как это привлекло целую толпу, словно мед привлекает мух. Если бы она была простым, примитивным зверем, она бы вбила этот невероятно эффективный охотничий прием себе в кости, в плоть, в подсознание и применяла бы его снова и снова, исключительно к людям.
Но она не была такой. Она не была чистым, неодушевленным зверем, и в этом заключалась ее мука.
Даже если человеческая кровь, теплая и густая, стекала по ее глотке, согревая изнутри пустой желудок. Даже если клочья плоти, волокнистые и упругие, застревали в промежутках между ее зубами, а мелкие сколки костей с хрустом катались на языке. Даже если каждый клеточный инстинкт требовал больше, яростно толкая ее к следующей жертве, суля райское насыщение.
Но в тот самый миг, когда она увидела свое чудовищное отражение в полированной стали двери, звериная природа в ее сердце раскололась надвое, как и это искаженное изображение. Возникла трещина.
Она ненавидела себя, свою сущность, за то, что потеряла рассудок, человеческий разум, ради куска плоской, пахнущей страхом еды. Но еще больше, до тошноты, презирала себя за то, что позволила этому звериному телу, этому сосуду из плоти и инстинктов, управлять собой, погрязнув в этом кровавом, сладком падении.
Ее воля, ее «я» не должно было быть рабом этой оболочки! Она должна была контролировать ее, подчинить, а не слепо подчиняться ее зову!
И, очнувшись от этого осознания, ее тут же судорожно вырвало, хотя извергать из себя было уже почти нечего — лишь желчь и отвращение.
Она с ужасом обнаружила: каким бы вкусным, нежным и питательным ни казался человек с точки зрения биологии, в меню ее пробуждающейся души он отныне казался последней, запретной чертой, линией, за которой начиналась пропасть. Она не знала точно, откуда взялось это чувство, лишь смутно понимала: человек был пищей «на самый-самый крайний случай», пищей отчаяния и потери себя. Стоило откусить лишь кусок… и немедленно хотелось вывернуть собственный желудок наизнанку, вымыть его до скрипа, перевернуть и начисто протереть изнутри снова и снова.
— Бу-э-э!
В своей экозоне ее выворачивало снова и снова, до рези в животе и потемнения в глазах. Даже когда ей позже предложили привычную еду, она лишь равнодушно отвернулась, не проявляя ни малейшего интереса к пище.
Исследователи за стеклом лишь переглядывались в полном недоумении, не понимая, что творится с их ценнейшим образцом. Они осторожно под усиленным седативным извлекли ее для нового, всестороннего обследования, и в итоге пришли к разным выводам, каждый из которых в рамках их логики звучал вполне разумно.
— Вчерашняя доза наркоза была явно чрезмерной. Организм еще не восстановился полностью. Человеку после серьезного наркоза нельзя есть часов шесть, думаю, у динозавра метаболизм хоть и быстрее, но принцип тот же — интоксикация.
— Вздор! У нее, судя по анализам, просто слабое, незрелое пищеварение, впервые съела что-то слишком жирное или несвойственное, вот желудок и среагировал спазмом. Ничего страшного.
— Послушайте, вы что, забыли? Ее желудочный сок растворяет даже кости и копыта! В ее естественном меню не существует слова «нельзя». Рвало ее, я уверен, по одной простой причине: тот вчерашний несчастный абориген только что сбрил волосы и щедро намазался своим дешевым лосьоном для тела! Представьте, съесть большой кусок мяса, пропитанный такой парфюмерно-химической отравой… Как тут не блевать даже железному желудку?
Все невольно скривились, издав звуки отвращения, но затем почти хором тут же поинтересовались маркой и составом того самого лосьона. Если детеныш так плохо его переносит, возможно, это можно использовать? Вероятно, он больше никогда не станет кусать людей, от которых пахнет этим специфическим ароматом? Мысль была циничной, но практичной.
Честно говоря, работая на засекреченном острове «Нублар» и выращивая в пробирках и инкубаторах такое «абсолютное оружие» и «вершину пищевой цепи», как яростный тираннозавр рекс, о каком уж тут товарищеском духе или сантиментах между коллегами могла идти речь. Здесь царил холодный, отточенный прагматизм. Главное было — выполнить задание, получить результаты и, что немаловажно, выжить самому, желательно чуть дольше, чем сосед по лаборатории.
Оба детеныша ранили людей и запомнили вкус человеческой крови, но компания не только не пристрелила их, а продолжила откармливать. Жизнь человека — дешевле, актив — превыше всего. В предстоящие долгие десять лет им оставалось лишь надеяться на свою удачу.
— Боже, надеюсь, в день открытия Парка Юрского периода я еще буду жив, — один из исследователей начал молиться.
Наемник усмехнулся, комментируя:
— Лишь в такие моменты вы, безумные ученые, верите в Бога.
Годами балансирующие на лезвии ножа наемники не понимали: если эти слабаки так боятся смерти, зачем тогда растить самых жестоких существ на планете? Почему бы просто не уйти?
Но эти ненормальные, зная о смертельном риске, продолжали исступленно изучать динозавров — настоящие фанатики!
И кстати, точно ли они изучают динозавров?
Наемник перевел взгляд на детеныша, невольно вспомнив сцену прошлой ночи. Когда стальные двери открылись, он первым встретился с ним взглядом, но, еще не успев поднять ружье, увидел, что тот уже сдался.
Странно…
В той ситуации зверь не знал, что такое ружье. Он должен был защищать добычу, сопротивляться, но никак не сдаваться! Однако он сдался. И в тот момент его восприятие спуталось. Казалось, будто перед ним стоит человек, а не зверь. От этого ощущения мороз пробежал по коже!
Даже вспоминая сейчас, он сомневался в очевидном выводе «это динозавр».
Он машинально поцеловал крестик на цепочке, сжимая ружье, пробормотал:
— Храни меня Господь, лишь бы он и правда оказался простым динозавром.
http://tl.rulate.ru/book/148653/9171633
Готово:
