Глава 1
Галактика Млечный Путь, Сегментум Ультима, Олимпия, Лохос, у подножия Фригийских скал.
В самой глуши девственного леса, куда редко ступала нога человека, гладкую посеребренную медную пластину поместили в кассету, а кассету — в камеру-обскуру. Освещение в комнате отрегулировали до идеального соотношения света и тени.
— Давным-давно, в древней Европе на Старой Терре, один ремесленник изобрел дагерротипию… — пробормотал кто-то себе под нос, настраивая аппарат.
В объектив старинной камеры втолкнули упирающегося мальчика. В его льдисто-голубых глазах тлел едва сдерживаемый гнев. Если бы этому пламени удалось вырваться за пределы нематериального мира, оно бы, несомненно, испепелило и густые колючие заросли, и плетень, окружавший деревянную хижину.
— Фотография? У тебя ничего не выйдет, — заскрежетал зубами мальчик.
— Ох, — раздался за кадром холодный мужской голос, которому вторило бряцание пластин в камере-обскуре. — Думаешь, мне есть до этого дело?
Мальчик решил сопротивляться.
Он шагнул через колючие растения, босыми ногами ступая по щебню и сухой земле. Его кожа еще не огрубела настолько, чтобы не чувствовать боли — низкая трава царапала лодыжки, но это не могло его испугать.
— Проклятье, — донеслось глухое ворчание.
В кадре появился другой мужчина — высокий, худощавый, с растрепанными черными волосами. Его одежда — черные штаны и рубаха, перехваченные на руках и ногах такими же черными ремнями — разительно отличалась от свободных светлых туник, принятых в этих краях.
Он властно обхватил мальчика за плечи. Неведомая сила сковала его движения.
На траве выступили кристаллики льда, холод пополз по корпусу камеры, и дагерротипный аппарат начал работать.
— Я должен запечатлеть этот в высшей степени важный момент, а эта камера — единственное, что я смог изготовить голыми руками. Нечеловеческий мальчик, упавший со скалы… Поймать такой чудесный кадр — редкая удача, выпадающая раз в тысячу лет.
Мужчина объяснял это с ледяным безразличием; по его лицу было невозможно прочесть хоть какие-то эмоции.
Мальчик невольно связал в своем сознании этот зловещий звездный вихрь в небесах и безымянного незнакомца, хотя логика, которой он так гордился, не могла выстроить ни одной разумной гипотезы.
Он заставил себя отвести взгляд от отвратительного, надменного лица мужчины и не обращать внимания на ледяную руку, лежавшую на плече.
Объектив вновь поймал его лицо — упрямое, суровое, словно кусок необработанного железа.
— Я… — из уст мальчика сорвался лишь один короткий слог; остальное поглотила гордость.
— Тебе не нравится? — спросил мужчина.
Мальчик не ответил. Любой вопрос, способный выявить его слабость, заставлял его чувствовать, будто часть его души — самая ненавистная часть — выставляется на всеобщее обозрение.
Уголки губ мужчины на мгновение дрогнули в усмешке, которая так и застыла на его лице.
Долгая выдержка, необходимая для дагерротипии, требовала неподвижности, но это не мешало ему говорить. Для него не составляло труда произнести любую фразу.
— Если ты не ответишь, я буду считать, что дагерротипия тебе по душе, — в его голосе таилось то особое высокомерие, которое мальчик ненавидел всей душой.
Высокомерие.
Он с презрением пережевывал это слово.
Он ненавидел этого человека.
И единственной причиной, по которой он до сих пор терпел его выходки, было то, что он не мог одолеть его силой.
— Я так и не получил ответа, — легкомысленно бросил мужчина. — Что, внезапно разучился понимать мою речь?
Кончик его языка вдруг издал легкое шипение, смешавшееся с едва слышным выдохом. Мальчик без труда узнал один из древних диалектов этой планеты и понял, что смысл вопроса остался прежним.
Не успел он возгордиться своими познаниями, как мужчина без промедления перешел на другой язык — звонкий и быстрый, с множеством открытых гласных, походивший на перестук металлического прутика по камертону.
Мальчик нахмурился. Он понимал и этот язык, но не мог постичь, как кто-то еще в этом мире мог знать столь древнее наречие. Он чувствовал, что здесь что-то не так.
Пальцы мужчины были холодны, как сталь. Окружающий пейзаж вдруг стал ему отвратителен.
Высокие скалы — отвратительны, кустарники и дроковые заросли — отвратительны, темно-зеленые листья олив — в высшей степени отвратительны.
Он никогда прежде не испытывал неприязни к этой планете, но мужчина в одиночку сумел это изменить.
Взгляд звездного вихря с небес он, как и прежде, проигнорировал.
Зазвучал третий язык. Избыток вибрирующих и восходящих звуков на конце слов придавал ему легкомысленности. Затем четвертый. Пятый.
«Хватит», — подумал мальчик.
***
Но провокации мужчины не прекращались.
Мысль о том, что на готовом дагерротипе рот мужчины будет до смешного размыт, принесла мальчику толику самообманчивого утешения.
Шестой язык. Еще более древний, еще более сложный. Родом с другой планеты, некогда посещенной человечеством. Даже мальчику пришлось копаться в самых глубоких пластах своей памяти, чтобы извлечь нужную лингвистическую карту.
Смысл оставался прежним. Но мальчик не мог перестать анализировать его, он не мог признать поражение.
Седьмой.
Мальчик почувствовал, как весь мир закачался, словно вращаясь вокруг руки мужчины на его плече. Он пошатнулся, расшифровал половину фразы, а оставшееся время убеждал себя, что он — несокрушимая сталь.
Восьмой. Тональный язык с богатой семантикой, где смысл преобладал над структурой, со множеством служебных слов и слабой грамматикой, с рыхлой логикой… он, конечно, понимал его, но…
— Хватит! — взвизгнул мальчик на высоком готике. — Что ты пытаешься доказать? Чего ты от меня хочешь?!
Гнев смел все преграды. Он напряг все силы, пытаясь вырваться — впервые на его памяти.
Впрочем, это было связано с тем, что его память началась всего тридцатью минутами ранее, когда он карабкался по скале, но сорвался из-за смеха черноволосого мужчины.
Затем этот безымянный незнакомец привел его к своей одинокой хижине, вдали от видневшихся в отдалении городов-государств, вдали от воинов в платиновых доспехах и бронзовых врат, вдали от деревенских ручьев и ступенчатых водохранилищ, откуда виднелись тройные стены дворцов и тройные шпили башен, — и заставил его участвовать в этой проклятой фотосъемке!
Кто он такой? Как он смеет так со мной поступать!
Ответом ему был внезапно ослабевший нажим и презрительный смешок:
— Наконец-то мы заговорили.
Мужчина в кадре пересек лужайку и протянул обмотанную черной тканью руку к камере.
Пластину извлекли. Из-за недостаточной выдержки и слишком беспокойного объекта съемки все детали на ней были размыты.
Мальчик заметил, что, прежде чем он успел съязвить, пластину окутал холод. Та самая неведомая сила с высочайшей точностью и поразительной аккуратностью насильно выгравировала на ней их совместный портрет.
По лицу мужчины скользнуло довольство, что для мальчика было равносильно очередной провокации.
— Хм, по-моему, неплохо, — сказал он. — Ты выглядишь как плохой мальчик, но это уже не моя забота. Скажешь мне свое имя?
— Пертурабо, — выпалил он. — Это мое имя, и я не изменю его. Я не знаю его значения, но я его найду. Ты не сможешь изменить мое имя.
— Что заставило тебя думать, будто я собираюсь тебя менять? Только потому, что я заставил тебя сфотографироваться? Ох, хотя это, пожалуй, и не фотография. Вот что бывает, когда оказываешься на неимоверно отсталой планете и не можешь выгравировать кристалл вручную. Технология, изобретенная другом более тридцати тысяч лет назад, — хорошо, что я хоть в общих чертах ее помню.
Улыбка естественно легла на лицо мужчины, смягчая его холодный, оценивающий взгляд.
Он поднял посеребренную медную пластину с гравировкой. В правом нижнем углу уже было выведено имя мальчика, а рядом оставлено пустое место.
— Пертурабо, я человек справедливый, а потому я дам тебе награду.
«Я не приму ее», — с негодованием подумал Пертурабо. В его воображении мужчина уже тысячу раз умер самой мучительной смертью, но в реальности единственным доступным ему актом неповиновения был отказ от награды.
«Подожди. Просто подожди». Он знал, что будет расти невероятно быстро, знания сами собой всплывали в его разуме, он был рожден сверхчеловеком. Если этот мужчина оставит его здесь, он рано или поздно убьет его.
Мужчина поднес пластину к глазам, разглядывая ее, и в то же время ровным тоном произнес:
— Ты можешь дать мне имя.
— Что?
— Это и есть моя награда. — Мужчина, казалось, находил пластину в своих руках куда более интересной, чем негодование и гнев мальчика.
Пертурабо едва мог вынести такое унижение. Прежде чем задуматься, почему у этого человека нет имени, он выпалил оскорбительный ответ.
— Карнус, — прошипел он, назвав на высоком готике один из внутренних органов.
Мужчина удивленно рассмеялся.
— Это я не приму. Может, попробуешь что-нибудь другое?
— Моргул, — Пертурабо отступил. Он назвал другое слово, столь же недоброе по смыслу, но куда более сдержанное.
Мужчина кивнул.
— Смерть? — повторил он на восьмом из ранее опробованных им языков и выгравировал слово «Моргул» в пустом месте на пластине.
— Теперь можешь идти, Пертурабо, — Моргул убрал пластину и холодно отвернулся.
---
Глава 2. Единственный шанс
Ветер, перевалив через край утеса, спускался вниз. В центре окруженной деревьями поляны, на крыше трехэтажного дома, сложенного из камня и досок, трепетал на ветру зеленый росток, проклюнувшийся из семечка, занесенного дикой птицей.
Дом был построен из плотно подогнанных плит песчаника, а щели заделаны смесью местной глины и растительного сока — прочным и эффективным клеем, — отчего строение казалось почти монолитным. Лишь окна были вырезаны в стенах квадратными проемами.
Наружные стены украшали причудливые росписи, выполненные красками из растертых местных минералов и растений. У входа стояла небольшая, вырезанная вручную каменная статуя льва, а вокруг были разбросаны незаконченные изваяния леопардов, грифонов и вепрей. На низкой скамье лежали шила, каменные молотки и измерительные линейки.
Хозяину дома, похоже, не хватало терпения довести до конца хотя бы одно ремесленное изделие, и именно это стало поводом для язвительных замечаний мальчика, стоявшего теперь перед дверью со скрещенными на груди руками.
— Почему ты их не закончишь? — с насмешкой спросил Пертурабо.
Моргул вышел из дома лишь спустя некоторое время, неся с собой плетеное кресло. Он лениво поставил его на залитое солнцем и обдуваемое ветерком место, а затем рухнул в него. Его растрепанные черные волосы разметались, напоминая водоросли.
— Когда ты мне подробно объяснишь, с какой стати ты увязался за мной, тогда и я тебе все расскажу, — он прикрыл глаза, наслаждаясь солнцем.
Моргул ценил справедливость: если Пертурабо не сможет предложить в обмен достойные слова, он не станет тратить время на объяснения для ребенка.
Пертурабо снова замолчал.
Именно такой тип людей Моргул находил самым утомительным. Он ненавидел потакать детям и подстраиваться под их капризы.
Пертурабо прошелся взад-вперед, его босые ноги ступали по сухой земле, а песок шуршал по семенам трав, забившимся в трещины. Звук его дыхания и шорох одежды немного отдалились. Моргул приоткрыл один глаз — так и есть, ребенок замер у статуи Персея, которую он изваял когда-то.
Пертурабо был необычным мальчиком.
Объективно, он выглядел юным: гладкая кожа, гармоничное телосложение, а лицо не столько красивое, сколько по-стальному суровое и угловатое.
Но он казался не просто мальчиком. Его аура дышала высокомерием, а манеры и поведение намекали, что его ментальный возраст далеко превзошел внешний вид, что он обладал врожденным интеллектом, выходящим за рамки физических ограничений. Моргул не стал бы отрицать его выдающиеся способности.
И все же он продолжал называть его мальчиком.
При этой мысли Моргул усмехнулся.
Потому что умственное развитие Пертурабо вполне соответствовало его внешнему возрасту, а порой казалось даже более инфантильным.
По какой причине мастер, создавший это человекоподобное существо, изготовил столь неудобный инструмент? Настолько неудобный, что даже не будучи его владельцем, Моргул испытывал глубокое сочувствие.
— Как тебе моя статуя? — спросил Моргул.
— Сначала ты ответь на мой вопрос, — Пертурабо усвоил урок.
Моргул полностью открыл глаза, заложил руки за голову и позволил креслу мерно покачиваться под действием силы тяжести.
— А ты способный ученик, — безразлично заметил он. — Одно требование в обмен на одну цену, одна плата за одно приобретение. Я не заканчиваю их, потому что я ленив, и скульптуры животных мне не слишком интересны. Теперь твоя очередь.
Горло Пертурабо словно сдавил камень, мешая говорить. Его взгляд метнулся к небу, затем он нарочито отвел глаза и произнес:
— Не знаю.
Моргул коротко хмыкнул. Когда Пертурабо уже решил, что дальнейшей реакции не последует, Моргул резко поднялся. Прутья кресла застонали — пронзительно и резко, словно звук ломающейся кости, — предвещая нечто опасное.
С суровым лицом он в два шага оказался в десяти дюймах от Пертурабо. Он видел, как в уверенных глазах мальчика мелькнула паника, как его взгляд вновь метнулся к той же точке в небе, как задрожали напряженные щеки. Тело его одеревенело от шеи до пят, а ступни упрямо вросли в землю, подавляя инстинктивное желание отступить.
Моргул положил руку на голову мальчика, ощущая под ладонью жесткие, как древесная стружка, волосы. Дрожь Пертурабо прекратилась, но он застыл еще сильнее, словно кусок раскаленного железа, который внезапно охладили в процессе ковки, зафиксировав в странной позе.
Кто же создал этот поразительный механизм? Он был так похож на человека и в то же время отчаянно пытался подчеркнуть свою инаковость.
Он начал перебирать в уме список друзей, способных на подобное художественное творение.
Сурика? Джой? Райан? Олпесон?
Он не знал.
С тех пор как он в последний раз общался с кем-либо из них, прошла целая вечность.
***
Моргул применил толику безобидной пси-силы, чтобы повернуть голову Пертурабо к статуе Персея.
Он контролировал голову мальчика, но тело оставалось во власти самого Пертурабо.
— Смотри, — тихо сказал он, поднимая левую, обмотанную черной тканью руку и указывая на изваяние.
— Чтобы воссоздать это древнее произведение искусства, я не использовал застывающий камень. К счастью, я нашел мрамор, глину, дерево, раздобыл золото, иногда использовал железо. Мне не досталось слоновой кости — на этой планете не хватает существ с такой эстетикой, так что мне негде было проявить свою жестокость.
— Ты знаешь его историю? — спросил Моргул и добавил: — Это дополнительный вопрос. Я отвечу на него, даже если ты не предложишь ничего взамен.
— Знаю, — быстро ответил Пертурабо, осмелившись отыграться хотя бы в этом. — Персей, по наущению Афины, добыл голову горгоны Медузы.
Пертурабо посмотрел на крылья на шлеме Персея и на зажатый в его руке клинок, словно что-то сравнивая. Постепенно ему стало все труднее скрывать свое изумление.
Моргул взглянул на статую. Он потратил немало времени, чтобы изваять ее, чтобы в точности воссоздать ее из глубин времени.
На этой планете, чрезмерно отставшей в развитии из-за упадка культуры, развлечений было немного.
— Продолжай, — смягчил он голос.
Пертурабо, ободренный, в третий раз бросил косой взгляд в небо. На мгновение его дыхание сбилось.
Моргул это заметил.
— Искусство того периода не имело единого стиля. Художники соревновались друг с другом в проявлении индивидуальности, например, уделяя повышенное внимание деталям, подчеркивая воображение и новизну, акцентируя внимание на изображении человеческого тела. Композиция часто использовала приемы перспективы, порой выходя за рамки здравого смысла и нарушая законы разума, — при этом слове он невольно презрительно фыркнул. — Формальная красота и манерное высокомерие вызывают отторжение.
Он скрыл свое недовольство Моргулом за враждебностью к художественному стилю статуи.
— Ты много знаешь, хороший мальчик, — с одобрением произнес Моргул. Он взъерошил волосы на макушке мальчика, а затем отпустил Пертурабо, который, казалось, все еще не мог прийти в себя от внезапной похвалы.
А он тем временем получил немало информации. Например, тот, кто вложил в этот «инструмент» модули памяти, родился как минимум тридцать тысяч лет назад, а то и раньше.
Кто бы это мог быть?
Моргул поднял шило, отступил на два шага, оглядел скульптуру в стиле маньеризма, воплощавшую мужскую силу и внешнюю красоту, а затем внезапно вскинул руку. Быстрый и точный удар — раздался треск и звук падающего камня. Левая рука статуи, державшая голову горгоны, была отбита.
За спиной послышался сдавленный вздох мальчика, шелест ткани, скрип пятки по земле. Моргул понял, что Пертурабо отступил на шаг.
Он снова поднял шило. Второй удар пришелся по правой руке статуи. Каменный клинок разлетелся под натиском железа — сначала трещина, потом осколки, и, наконец, пыль.
— Мне не нравится его история, — громко сказал Моргул. — Получить божественное наставление, чтобы убить чудовище.
Шило скользнуло по лицу героя, оставив трещину от скулы. Мрамор раскололся, герой лишился лица. Разрушать гораздо проще, чем созидать, но острота ощущений от этого ничуть не уступала радости творения.
Моргул редко позволял себе подобные развлечения. У него не было ни малейшего желания привлекать к себе ненужное внимание и навлекать опасность.
— А тебе нравится эта история? — спросил он. — Опираться на некие дарованные свыше, невесть откуда взявшиеся знания? Полагаться на ничем не подкрепленное высокомерие, чтобы одолеть то, чего боишься?
Он обернулся и бросил шило Пертурабо. Мальчику даже не потребовалось думать, чтобы поймать инструмент, но в его глазах впервые промелькнула пустая, раненая боль.
Моргул посмотрел на небо — ясное, чистое, наполненное той первозданной прозрачностью, что свойственна лишь неиндустриальным мирам.
Он не видел того, чего боялся Пертурабо, но у него были догадки.
— Тебе не нравится эта история, — произнес он, чеканя каждый слог, смакуя их, а затем выплевывая с расстановкой. — Потому что ты не можешь одолеть даже собственный страх. Скажи мне, что это, Пертурабо. Это твой единственный шанс. Я спрошу лишь раз.
Моргул усмехнулся.
— А не то я пойду спать.
---
http://tl.rulate.ru/book/145764/8307296
Готово:
