В раннезимнем Пекине стоял пронизывающий холод. При каждом вдохе ледяной воздух проникал в грудь, вытесняя тепло.
Услышав, что император велел ей явиться на поклон, наложница Жун подумала, что он, разобравшись с делами при дворе, вспомнил о ней.
Теперь, когда эта стерва Ду Сыжоу была под домашним арестом и в ссоре с императором, настало её время проявить себя и завоевать его сердце.
– Пойди, принеси моё серебристо-красное платье из сычуаньского шёлка с узором из сливы.
Наложница Жун взволнованно начала наряжаться. Линси с сомнением сказала:
– Ваше высочество, судя по погоде, сегодня может пойти первый в этом году снег. Это платье из сычуаньского шёлка слишком тонкое.
– Что ты понимаешь? – отрезала наложница Жун, бросив на неё косой взгляд. – Подумаешь, замёрзну немного! Настоящий холод в этом дворце – это когда ты лишена императорской милости и можешь быть растерзана кем угодно! Если я смогу, пока у него с наложницей Чжэнь разлад, занять место в сердце императора, родить ему сына или дочь, то что мне какая-то одна холодная ночь?
Она приняла решение, и Линси больше не смела возражать, поспешно принеся платье и помогая ей переодеться.
Наложница Жун посмотрела в бронзовое зеркало. Отражение сияло, каждое движение и улыбка излучали уверенность и радость.
Это состояние продолжалось до тех пор, пока она не прибыла ко дворцу Чэньцянь.
Когда наложница Жун увидела, что все наложницы гарема, так же как и она, разодетые в пух и прах, спешат сюда, её сердце ёкнуло, и она почувствовала неладное.
Другие наложницы тоже переглядывались, не понимая, что задумал император. Неужели должно было случиться что-то важное?
Пока они строили догадки, двери дворца отворились, и оттуда вышла процессия императорских лекарей и служанок-лекарш.
Раз были лекарши, значит, осматривали не императора, а какую-то женщину.
Наложница Чжэнь была под домашним арестом. Кто ещё в гареме мог удостоиться такой чести от императора?
Наложница Жун почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног, словно она наступила на вату.
У неё было дурное предчувствие. Холодный ветер подул, и ей стало ещё хуже, голова закружилась.
Следом за лекарями вышел евнух Чи.
Он шёл, согнувшись в поклоне, казалось бы, с почтением, но на его лице не было ни единого выражения. Он громко объявил:
– Указ Его Величества: всем наложницам преклонить колени перед дворцом и ждать дальнейших распоряжений. Без приказа не вставать.
Грохот…
Наложнице Жун показалось, что у неё над ухом ударил гром.
У неё зазвенело в ушах, и она не могла разобрать испуганных возгласов и мольб других наложниц.
Она впилась взглядом в евнуха Чи, наблюдая, как его губы шевелятся, и пытаясь разобрать его слова.
Пронзительный голос евнуха, казалось, проникал прямо в мозг.
Наложница Жун услышала, как он сказал:
– Когда можно будет встать? Это зависит от того, когда очнётся госпожа Чунь. Так что вам лучше стоять на коленях смирно, может, гнев Его Величества утихнет быстрее, – сказав это, евнух Чи больше не обращал внимания на эту толпу наложниц, навлекших на себя беду, и вернулся во дворец, чтобы продолжить службу.
Наложница Жун пошатнулась. Оказывается, они стояли на коленях не перед императором.
А перед этой госпожой Чунь!
– За что! За что она, глупая крестьянка, заслужила это! – невольно выкрикнула она.
Евнух Чи, услышав это, остановился и обернулся.
– За то, что госпожа Чунь сейчас лежит в покоях Его Величества, за то, что император готов за неё заступиться. Попав во дворец, все становятся людьми императора. Кого император возвысит, тот и будет знатным. Важно ли, из знатной семьи ты или из крестьян? Наложнице Жун впредь лучше не задавать таких вопросов, чтобы не разгневать Его Величество. Крестьянину трудно стать аристократом, но аристократу стать крестьянином не так уж и сложно.
Эти слова евнуха Чи были и угрозой, и предостережением.
Если они поймут, то хорошо, а если нет, то сами будут виноваты в своей дальнейшей судьбе.
За год правления император уже проявил свою властность и жестокость.
Если так пойдёт и дальше, то вся утерянная императорская власть рано или поздно вернётся к нему.
И тогда, будь то знатный род или аристократ, их жизнь и смерть будут зависеть лишь от одного его слова.
Евнух Чи сказал всё, что хотел, и, развернувшись, ушёл.
Перед дворцом осталась лишь толпа коленопреклонённых наложниц и пепел их угасших надежд.
Тщательно подобранный наряд стал насмешкой, а серебристо-красное платье – позором.
Наложница Жун стояла на коленях и думала, что Линси была права.
Земля действительно замёрзла, только Сяо Де больше не нужно было сажать овощи.
А ей оставалось лишь терпеть ледяной холод земли, от которого колени кололо, как иголками.
Слёзы падали на землю, а вместе с ними – и кристальные снежинки.
– Снег пошёл, снег пошёл, первый снег! – щебетал у уха Сяо Де голос Глупышки.
Сяо Де по-прежнему выглядела как без сознания, но в душе усмехнулась.
"Небеса благоволят мне, не зря я выбрала для них такую хорошую погоду".
Сяо Де давно уже очнулась, а точнее, и не теряла сознания.
И сегодня она не собиралась приходить в себя.
Пусть стоят на коленях. Пусть все стоят.
На голодный желудок, под снегом, пусть стоят день и ночь. Пусть стоят до тех пор, пока при виде неё, даже кипя от ненависти, не смогут выдавить лишь улыбку.
Она уютно устроилась на драконьем ложе Сун Юя, укрывшись мягким шёлковым одеялом. В комнате топилась печь, и было тепло и комфортно.
Наслаждаясь этим, она слушала, как евнух Чи докладывает Сун Юю о результатах расследования.
Сун Юй мог не вмешиваться в дела гарема.
Но если он всерьёз хотел что-то расследовать, никто не смел скрывать правду.
Одно за другим, все факты были выложены перед Сун Юем.
Услышав, что наложница Жун спрятала в подсобке павильона Великолепия вещи, чтобы обвинить Юэ Шуан и остальных в краже, Сяо Де невольно поразилась тому, какой нетерпеливой и жестокой была наложница Жун.
Она действительно хотела их всех уничтожить.
Сун Юй был в ярости. Он лишил наложницу Жун права управлять шестью дворцами и передал его дворцовой чиновнице.
Подумав, он всё ещё не мог успокоиться.
– Чи Цзиньфэй, передай мой указ. Понизить наложницу Жун до ранга Жун-бинь… нет, сразу до госпожи.
Она ведь осмелела только потому, что после понижения Ду Сыжоу стала самой высокопоставленной в гареме, не так ли?
Так пусть она станет ещё ниже, чем наложница Чжэнь, посмотрим, что она тогда будет делать!
Указ был оглашён, и шесть дворцов содрогнулись.
Лицо госпожи Жун стало пепельным. Она до крови искусала губы, не чувствуя боли.
"Император… так сильно её любит? Ради неё он так поступил со мной…"
Другие наложницы думали так же.
Прежняя Ду Сыжоу – это одно, они с императором были друзьями детства.
Но за что такая милость Сяо Де?
Она даже ни разу не была в его постели. Только за то, что у неё лицо, похожее на лицо Ду Сыжоу?
Но что они могли поделать перед лицом такой явной императорской благосклонности?
Им оставалось лишь завидовать, ревновать, ненавидеть, а потом глотать эту ненависть, пряча её глубоко внутри, и встречать её с улыбкой.
Сяо Де очнулась на следующий день, когда взошло солнце.
Увидев сидящего у кровати Сун Юя, она, несмотря на бледность, улыбнулась.
Улыбка была немного глупой, немного растерянной, но чувства в её глазах были искренними.
Она пролежала в беспамятстве целый день и ночь.
И, очнувшись, увидев его, она всё так же не могла скрыть своей радости.
Сердце Сун Юя сжалось от непонятной боли.
– Не уходи, останься со мной.
Ду Сыжоу хотела, чтобы он помиловал её семью.
Наложницы гарема хотели его благосклонности, хотели роскоши и богатства, хотели стать императрицами.
Он вдруг осознал, что Сяо Де, кажется, была единственной в этом дворце, кто радовался, просто видя его.
Он не мог отпустить такую, как она.
http://tl.rulate.ru/book/144232/7636909
Готово:
