Рашан вошёл в свою комнату, затем остановился у двери напротив.
Комната Предков.
Его семья называла её так, хотя её старое название — Шуракай — на древнем йокуданском означало «Зал Отголосков». Даже среди Предшественников, принявших Империю и её атрибуты, некоторые вещи не менялись. Предки имели значение.
Дело было не в поклонении. Дело было в памяти. В весомости.
Он вошёл внутрь.
Воздух был неподвижен. Тихий. Свет проникал через узкие щели в потолке, отбрасывая длинные тени на каменный пол. В воздухе витал слабый и резкий запах старого ладана — сандалового дерева и пепла.
Стены были увешаны реликвиями. Старый изогнутый сабль. Выцветший штандарт Легиона. Треснувший шлем с длинной вмятиной сбоку. Имена, вырезанные на дереве и латуни.
В центре комнаты висела одна-единственная картина.
Захир Сулхарен.
Его второй брат.
На портрете он был в офицерской броне Легиона — тёмно-красный пояс, полированная кираса, одна рука покоится на навершии меча с прямым клинком. Глаза, как у их отца. Спокойные. Гордые. Уже мёртвые.
Убит на второй год войны.
Рашан постоял мгновение, ничего не говоря.
Просто смотрел.
Портрет будет висеть год — такова традиция. Способ отметить жертву Захира и позволить семье помнить. В этом был смысл. Это имело значение.
Но всё остальное?
Все эти имена, вырезанные на дереве и латуни. Ладан. Напряжённая тишина. Ожидание, что неподвижность означает почтение.
Он не высмеивал это. Не боролся с этим.
Но если быть честным, он бы предпочёл заниматься чем угодно, только не чтить предков…
У его матери и отца была еженедельная церемония, длившаяся пару часов.
Он позаботился о том, чтобы пропустить её в свой первый заход.
Джалил однажды сказал это лучше всего, тихо, когда они вместе выходили из комнаты, голосом, достаточно громким, чтобы было слышно:
— Ты стоишь там, будто ждёшь, когда они тебя отпустят.
Это заставило Рашана усмехнуться, несмотря на себя.
Потому что это была правда.
Он ходил на церемонии почтения только потому, что этого от него ожидали. Потому что его отец и мать относились к этому серьёзно.
Но всё стало гораздо личнее, когда Захир заслужил это место здесь.
А остальные? Имена, которых он никогда не знал?
Конечно, внешне он чтил их и выполнял все ритуалы, но он определённо не был так предан этому, как его мать или отец.
Что касается богов…
Он верил, что боги существуют. Как и даэдра.
Это не было вопросом. В этом мире их присутствие было очевидным.
Но существование не означало преданности.
Он не проводил ритуалов. Не произносил молитв. Никогда не искал благословений.
Он был просто самим собой. Конечно, он выполнял бы миссии для богов, особенно для даэдра, он всё ещё с нетерпением ждал возможности заполучить Чёрную звезду Азуры.
И, подумав об этом…
К этому моменту он действительно верил, что богиня Мара затянула его в этот мир в виде статуи Мары из мода для Скайрима.
И если они искали кого-то, кто столкнётся со своими угрозами лицом к лицу, то он был их парнем.
Он не собирался становиться набожным или что-то в этом роде.
С тем богатством, которое он накопил, он, вероятно, мог бы запустить ещё несколько проектов и считаться слишком ценным, чтобы идти на войну.
Он был благодарен за возможность прожить жизнь, но это всё, за что он был благодарен. Это была его жизнь, и он намеревался прожить её на полную катушку.
Это был путь, который он выбрал.
Определённо были пути с меньшим риском и большими шансами на успех, но он бы их не выбрал, потому что где в этом веселье, подумал он, усмехнувшись про себя.
Возвращаясь из Комнаты Предков, Рашан оставил позади каменные коридоры. Его шаги были уверенными. Размеренными. Без спешки.
Редгарды принимали вызов. Жизнь была горнилом, а клинок — не просто оружием. Он был зеркалом. Воли. Дисциплины. Самого себя.
Он пересёк задний двор и проскользнул через полуразрушенную арку, ведущую к старому тренировочному рингу. Им больше никто не пользовался.
Кроме него.
Он вышел в центр.
Выхватил меч.
Сел, скрестив ноги, сталь лежала на его коленях.
Затем закрыл глаза.
Шехай. Духовный меч. Не заклинание. Не фокус. Клинок, выкованный из дисциплины и души, призываемый лишь самыми преданными святыми меча. Ансэями.
Это была легенда. Но не миф.
Он верил, что это возможно. Или… верил раньше.
Раньше он думал, что медитация — это путь вперёд. Сидеть неподвижно. Дышать. Очистить разум. Позволить Шехаю проявиться.
Но сейчас?
Он не был уверен.
С годами он начал сомневаться, действительно ли неподвижность — это путь. Может, Ансэи находили свои клинки не в тишине. Может, они находили их в движении, в бою, в той самой точке, где выживание обостряло душу. Может, его приносил не покой, а ясность под давлением.
Но он всё равно это делал.
Каждые несколько дней. Только в регрессивных заходах, когда время было гибким, и он мог позволить себе выделить пространство для попытки.
Потому что даже если медитация не была ключом, она всё равно помогала. Она фокусировала его разум. Помогала упорядочить хаос.
Он каждый раз следовал одному и тому же ритуалу. Одна рука на рукояти. Другая легко лежит на колене. Глаза закрыты. Спина прямая. Меч ровно лежит на коленях.
Он считал вдохи до шестидесяти, затем начинал снова.
Если приходили мысли, он позволял им уйти.
Если подкрадывалось напряжение, он отмечал его, затем отпускал.
Он не гнался за видениями. Не пытался силой вызвать клинок.
Просто сидел.
Целый час.
Слушал ветер. Позволял миру двигаться вокруг него.
Шехай так и не пришёл.
Но если бы он когда-нибудь пришёл?
Он был бы готов.
Так он и сидел, неподвижный, как камень, с закрытыми глазами, меч на коленях, солнце начинало садиться за стену.
И ждал.
На всякий случай.
Как раз когда Рашан собирался закончить медитацию, он услышал, как кричат его имя.
— Рашан! Рашан!
Он открыл глаза.
Садия бежала через двор — босиком, раскрасневшаяся, её волосы развевались за спиной. Её голос разносился, как ветер в камнях. С годами она стала только красивее. Но тех, кто мог бы за ней ухаживать, почти не осталось, а те, кто не ушёл на войну, её не интересовали.
Она остановилась перед ним, задыхаясь.
— Империя вернула его! — сказала она. — Имперский город — он снова наш!
Через несколько секунд за ней появились Джалил и Кассия. Улыбка Джалила была широкой. Взгляд Кассии метнулся к Рашану и задержался.
Они ждали реакции.
Рашан медленно встал. Спокойно. Размеренно.
Он подал знак:
— Они подпишут договор.
Это мгновенно успокоило воздух.
Он продолжал подавать знаки, теперь обдуманно:
— Доминион получит мир. Империя сохранит Сиродил и свои центральные земли.
— А Хаммерфелл?
— Мы останемся одни. Больше никаких легионов. Никаких припасов. Никакой поддержки.
— Они отрежут нас, чтобы спасти себя.
— А Доминион будет наблюдать.
— Ждать, когда мы сдадимся, как и должны были вначале.
— Мы все знаем, что мы этого не сделаем.
Остальные замерли.
Затем Джалил шагнул вперёд, резко подавая знаки:
— Что… нет! Империя должна удвоить усилия — перейти в наступление.
— Давить сейчас. Отбросить Доминион, пока они в замешательстве.
Рашан слабо улыбнулся.
Это был Джалил — быстрый, резкий, тактичный. Он видел больше, чем люди ему приписывали.
Жаль, что его отец всегда называл его лишь бастардом. Никогда не видел, кем он становится.
Это был тот человек, за которым пошли бы солдаты.
Рашан ответил знаками:
— Они этого не сделают.
— Они уйдут. Сделают вид, что это победа. Позволят нам истекать кровью.
Последовавшая тишина сказала достаточно.
Садия выглядела так, будто только что проглотила свой вздох. Кассия уставилась в землю. Плечи Джалила слегка опустились, его руки сжались в кулаки.
Реальность. Тяжёлая и настоящая.
Рашан размял плечи и подал знак:
— Мы идём сегодня вечером.
— Поедим. Подышим. Насладимся изысканной едой и музыкой.
Он внутренне подумал о том, как он годами гнал их на полную катушку — 110% усилий.
К тому же, такие вещи, как изысканные ужины, исчезнут, когда война по-настоящему разразится в Хаммерфелле.
Джалил сузил глаза.
— Сначала пляж, теперь ужин? Ты в порядке?
Кассия подняла бровь. Подала знак: «Проверь ему пульс».
Рашан рассмеялся вместе со всеми, и они последовали за ним.
http://tl.rulate.ru/book/138776/7123254
