Впереди, на здании, виднелся одинокий красно-белый веер Учиха. Что-то не так. Мой мозг зацепился за эту мысль, и я обнаружил, что замедляю шаг, а затем и вовсе останавливаюсь, чтобы уставиться. Свет полной луны наверху заливал все резкими, почти угрожающими контрастами. Что-то не так. Даже дверь здания, перед которым я замер, была больше, чем следовало. Что-то не так.
Я вытянул руки и посмотрел на них. Что-то не так. Что-то не так. Они были крошечными и особенно бледными в лунном свете. Не просто детскими — это были руки настоящего ребенка; определенно не мои. Черная рубашка с длинными рукавами и широким воротником, который, я чувствовал, расходился веером вокруг шеи. Посмотрев вниз, я увидел, что на мне простые белые шорты выше тощих колен, с обмотками на каждой ноге, исчезающими под верхним краем прочных на вид ботинок до щиколотки с открытыми пальцами. Если не считать того, что я внезапно оказался ребенком, я бы никогда такого не надел.
Я сплю, – решил я.
И тут же все остальное встало на свои места. Беспокойство и ощущение неправильности, нараставшие до этого, отпустили, и я почувствовал, что… ну, не то чтобы мне стало легче, но, по крайней мере, в голове прояснилось. Теперь я знал, что происходит.
Я спал и видел сон, будто иду прямиком к месту резни Учиха. И что я – Саске.
Что касается смешения потенциально паршивых, неловких снов и кошмаров, это был абсолютный шедевр в непрекращающейся войне моего подсознания против всего, что я когда-либо делал или чем интересовался, хотя, честно говоря, в этот раз я практически сам напросился. Больше никогда не буду смешивать меланхоличные запои с дешевым, крайне сомнительным алкоголем под ностальгические аниме-марафоны. Держу пари, именно поэтому та бутылка продавалась по уценке. Надо было догадаться, что нельзя доверять такой большой скидке.
Не то чтобы осознание моих глупостей сильно мне здесь помогало. Или то, что я сплю, если на то пошло. При всей привлекательности идеи осознанных сновидений, которую даже мой психотерапевт поощрял после того, как я однажды упомянул об этом на консультации, та крутая, причудливая часть осознанных сновидений, где ты можешь контролировать происходящее? Это было выше моих сил. Я не мог даже убедить собственные сны или их персонажей делать то, что я хотел.
Итак, у меня оставалось два варианта: либо сделать ноги, образно говоря, и, вероятно, провести остаток этого сна, фактически ходя кругами и просто пережидая, либо врезаться прямиком в неизбежную кошмарную часть и покончить с этим.
Я продолжал идти вперед, позволяя той маленькой части моего разума, что все еще была погружена в сон, вести меня туда, куда должен был идти Саске. Честно говоря, это был не самый умный выбор, но, что ж... Это тоже было то, над чем я должен был работать на консультациях. Но что касается кошмаров, осознание того, что это всего лишь сон, основательно лишило его клыков. Темные, пустые улицы и редкие признаки насилия были лишь сценическими декорациями, и ничто не обязывало меня играть ту роль, в которой я оказался. Саске в аниме и манге мог быть напуганным маленьким мальчиком, но это был сон, и я не был Саске. Я отказывался бояться кошмара, обставленного таким образом.
Может, если я буду продолжать это себе твердить, это сработает.
Через некоторое время, наткнувшись на большее количество тел, чем определенно было в аниме — спасибо, мозг — я вышел на дорогу перед домом семьи Саске. Треснувший веер Учиха на стене напротив входной двери был зловещим напоминанием о том, что послужило толчком к событиям в сериале.
Я уже знал, где произойдет столкновение, и напряжение было почти осязаемым просто из-за нехватки света, высоких теней и того, что я был намного меньше мира сновидений, но это не остановило растущее любопытство воспользоваться возможностью осмотреться, когда я открыл входную дверь и вошел. Генкан выглядел аккуратным и опрятным в темноте, и совсем не походил на предупреждающий знак о том, что в стенах дома произошло гнуснейшее убийство. Из любопытства я открыл гетабако у стены. Обувь родителей Саске для улицы стояла в шкафчике, словно ожидая, что ее снова наденут.
Хотя какая-то часть меня протестовала против этого — Манеры здесь не особо важны — я не стал разуваться и вместо этого двинулся дальше в дом, который был таким же жутко тихим, как и все остальное с начала сна. Абсолютная неподвижность всего подчеркивалась лунным светом, проникавшим через окна, и хотя ужасные моменты на улицах снаружи меня не задели, брызги крови, редкие силуэты ссутулившихся тел в домах, россыпи кунаев и сюрикенов в стенах и на земле не сделали ничего, кроме как заставили меня напомнить себе, что это кошмар, конечно, он и должен быть ужасным, и было бы лучше, если бы я перестал разглядывать каждую лужу крови, — именно это ощущение, что все замерло навсегда, заставляло меня чувствовать себя по-настоящему не по себе.
Наконец, я заставил себя выйти на энгаву. Отсюда было недалеко до массивных на вид двустворчатых дверей в другом конце веранды. Я замер прямо перед ними, потом покачал головой. Я уже знал, что будет по ту сторону, почему я медлю? Прежде чем я позволил себе придумать какие-нибудь глупые посторонние мысли в ответ на это, я толкнул обе двери внутрь и вошел.
Два тела распростерлись на татами в комнате, лужи застывшей крови под ними сливались в одну. Фигура в доспехах стояла в другом конце комнаты, едва скрытая тенью, рукоять меча виднелась над плечом. Итачи. Во мне поднялась смесь сочувствия и раздражения. Все, что касалось двух братьев Учиха в сериале, было трагедией, основанной на неверных или навязанных решениях.
— Ну что, уже чувствуешь себя идиотом и жалеешь об этом? — не смог удержаться я. В юном, чистом голосе Саске вопрос прозвучал абсурдно.
Судя по тому, что Итачи лишь смотрел и еще не начал мучить своего младшего брата, весь сон тоже такого не ожидал.
— Ты не глуп. Ты мог бы как-нибудь выиграть больше времени, даже без Шисуи, если бы проигнорировал Обито и Данзо, – продолжал я тараторить. — Но это ведь совсем нечестно по отношению к тебе, да? Я имею в виду, даже для распиаренного гения, по словам Киши, быть объектом манипуляций парня, которого так загазлайтили, что он готов уничтожить мир из-за влюбленности, и иметь дело с кем-то вроде Данзо, у которого десятилетия опыта в давлении на слабые места людей, – это слишком много для тринадцатилетнего подростка, вдобавок к перевороту клана и ожиданиям твоего отца, не так ли?
— Откуда ты знаешь это имя? — Я больше не стоял на земле, а внезапно оказался прижат к двери, его предплечье держало меня так высоко, что Итачи смотрел мне прямо в глаза, не опуская взгляда. Это произошло так внезапно, что я даже не увидел, как он двинулся, не говоря уже о том, чтобы схватить меня. Сила удара была такова, что у меня действительно перехватило дыхание, причем очень реалистично.
— Потому что это происходит не по-настоящему, – сказал я ему.
Глаза Итачи изменились: из темных стали красными, что было видно в тусклом свете. Шаринган. А затем, снова так быстро, что я даже не успел разглядеть, я почувствовал, как из одной руки хлынула кровь. Свободная рука Итачи теперь сжимала кунай. Кровь текла не только у меня. Он думал, это гендзюцу? У меня не было возможности спросить или задуматься дальше.
— Мангекьё Шаринган. — Его характерная трехконечная форма расцвела в глазах Итачи, и он, вместе с окружающей комнатой, исчез. Свет красной полной луны наверху окрашивал все в резкие, зловещие контрасты, темное и светлое поменялись местами, все цвета исчезли, кроме красного.
Квартал Учиха больше не был пуст, но было ясно, что живым в нем оставаться недолго. Итачи косил их с безжалостной яростью, неудержимо. Даже взрослые ниндзя, успевшие добраться до оружия, были ничем против него. Снова и снова это продолжалось.
Но несмотря на все тревожные аспекты, тот факт, что этот едва достигший подросткового возраста мальчик демонстрировал эти убийства, выдвигая некоторые из них на передний план, снова и снова... Я не чувствовал той связи с этими людьми, которую он ожидал. Это был тревожный кошмар, но он не был идеально подогнан под меня. Высокий контраст образов и жестокое насилие лишь напоминали мне о каждом драматическом боевике и слэшере, на которые меня когда-либо неохотно тащили, – зрелище для публики.
По крайней мере, я продолжал это себе твердить. От этого я чувствовал себя неуверенно, не по себе. Что-то в моей голове настойчиво твердило, что вот так выглядит настоящее убийство, когда это не актер, притворяющийся, что это не облегченная и стерильная смерть моего деда в больнице. Меня мутило.
Так же внезапно, как началось, все и закончилось. Мой желудок этого не оценил, когда декорации и ракурс снова сменились: от стояния и принудительного просмотра многочисленных ужасных убийств в контрастных тонах до состояния прижатого к стене.
Меня вырвало, рвота забрызгала доспехи Итачи, его штаны и ноги.
Итачи поморщился, отступая и позволяя мне упасть на пол.
— Отоуто... — В шоке от того, что его стошнило, он, казалось, забыл о той маске, которую так решительно пытался держать до этого. Это был не тот срыв сценария, которого я ожидал. Как и эта сонная версия Итачи, очевидно.
— Прости, – пробормотал я автоматически. Не помню, чтобы я когда-нибудь раньше ощущал вкус рвоты во сне. Вообще, существовал ли вкус в моих снах до этого? Я вытер рот рукавом, как мог, прежде чем встать, желудок все еще подташнивало. — Ты все еще собираешься притворяться, что сделал это только для того, чтобы стать сильнее?
Он уставился на меня.
— Ты не должен ничего этого знать.
— Я уже говорил, это происходит не по-настоящему. Это всего лишь история. Ты убеждаешь своего младшего брата, что ненавидишь его и что он должен убить тебя, чтобы доказать свою силу, из-за чего? Из-за собственного чувства вины и чтобы он не пошел против деревни? Между этим и подготовкой к выслеживанию Акацуки ты взвалил на себя больше, чем можешь вынести. Пассивное самоубийство – это все равно самоубийство, даже с учетом игр разума.
— Что бы ты тогда сделал? — Его взгляд смягчился, стал более ровным, менее застигнутым врасплох. Словно он обсуждал что-то совершенно обыденное, принимая совет во внимание.
— Не связываться с Орочимару. Может, придумать, как помешать ему убить Третьего? На самом деле получать регулярную медицинскую помощь, чтобы потенциально предотвратить смертельное заболевание? — Для меня это было одновременно самой глупой и самой вызывающей сочувствие чертой Итачи. — Не умереть до того, как все полетит к чертям, – тоже, вероятно, очень хорошая идея, учитывая, что Кабуто сходит с ума со своей техникой воскрешения, – не мог не добавить я через мгновение. Я не мог вспомнить ничего другого, в чем Итачи был бы непосредственно замешан. В основном он был просто зловещей целью для Саске, еще одним примером того, как Коноха поступает неправильно со своими юными гениями. Трагедия.
— Я подумаю над этим. — Итачи подошел ко мне. А затем, неожиданно – мне следовало догадаться – он ткнул меня пальцами в лоб. — Все равно становись сильнее, Саске. — Шаринган снова появился в его глазах, а потом не стало ничего.
Я проснулся разбитым и с болью, с мутной головой и головной болью, все еще подташниваемый, сжимая телефон в руке мертвой хваткой, растянувшись на диване в самой неудобной позе со времен моей аварии. Плечо пульсировало, злее обычного, боль отдавалась в руку, до самых пальцев, и расходилась по всей спине. Я застонал, поднимаясь в сидячее положение с помощью здоровой стороны тела, и протер остатки сна с глаз.
Пустая винная бутылка на кофейном столике стояла рядом со стаканом, все еще полным примерно на четверть. Кроме тихого шума настольного вентилятора на приставном столике, было тихо, и я был один. Мой ноутбук лежал на другом диване, а на нем – старый экземпляр «Старикам тут не место», который я незаметно утащил из дома; красное небо на обложке словно издевалось надо мной.
Меня ждала обременительная обязанность проверять – вернее, регистрировать – онлайн-ответы первокурсников, проходящих обязательный начальный курс английского языка. Все, что мне нужно было делать, – это убедиться, что ответ дан, что он нужной длины и не является плагиатом. Они либо делали это правильно, либо нет. Простая задача, приемлемая для аспиранта, работающего ассистентом преподавателя, и гораздо менее мучительная, чем то, что я слышал от других членов аспирантской ассоциации, помогавших с математическими классами. Хотя мне не нужно было заканчивать это до понедельника, это будет беспокоить меня, пока я не завершу.
Вместо этого я решил проигнорировать это, предпочтя найти что-нибудь, чтобы успокоить желудок. Я не хотел сейчас думать о таланте Маккарти к описанию насилия, размышляя о сне, от которого только что очнулся.
Это таилось на задворках моего сознания все выходные.
http://tl.rulate.ru/book/136922/6589651
Готово:
