Госпожа Елена протянула руку, взяла записку из рук Александра и медленным тоном повторила.
— Это Кения.
Её голос был ровным и непринуждённым, леденящий холод медленно проникал в дыхание Александра, вдыхался им в лёгкие, а затем пропитывал костный мозг.
Невозможно было сказать, было ли это гневом или обидой.
Александр стоял на месте, его губы непроизвольно дрожали: — Нет, нет, нет, вы не можете так поступить. Мы же договорились, пусть решает Бог, это воля Божья! На записке, которую я вытянул, ясно написано «Моне Кармель»…
Анна снова покачала головой, тем тоном, каким исправляют ошибки в сочинениях у школьников, мягко, но твёрдо сказала.
— Это в Кению.
Она протянула руку Александру.
— Добро пожаловать в редакцию журнала «Живопись», господин стажёр-ассистент Эриак Александр, как только вы выйдете за эту дверь, соответствующая информация будет опубликована на официальном сайте журнала. Копия конкретного трудового договора также будет отправлена на вашу электронную почту. Вы можете внимательно обдумать всё, прежде чем принять окончательное решение. У вас всегда есть право передумать.
Судя по выражению лица госпожи Елены, мужчина был полностью уверен, что соответствующее объявление было подготовлено ещё до того, как он вошёл в эту дверь.
— Но если вы решите выполнить данное вами обещание, то, пожалуйста, поторопитесь, если все формальности по вступлению в должность будут улажены достаточно быстро, то вы ещё должны успеть на рейс в Кению в этом месяце.
Александр ощутил отчаяние.
В последний раз он умоляюще взглянул на молодого человека в комнате.
— Господин Гу…
Гу Вэйцзин снова взял со шкафа тот сборник стихов, опустил голову, делая вид, что внимательно читает.
Три минуты спустя.
Александр потерянно вышел из комнаты, сжимая в руках предложение о работе стажёром-ассистентом от журнала «Живопись».
В тот момент, когда дверь за ним закрылась, он услышал за ней тихий смешок.
——
— Чему ты смеёшься? Ты надо мной смеёшься?
Анна повернула голову и бросила взгляд на молодого мужчину.
Гу Вэйцзин не отрывал взгляда от сборника стихов.
Он не ответил.
Он ясно понимал, что недовольство госпожи Елены в данный момент было направлено, вероятно, не на Александра, а на сам этот жребий.
— Я давала ему шанс выбрать, он сам отказался. Ты снова считаешь, что я перегнула палку? — медленно спросила женщина, попутно снова скомкав лежавшую на столе записку.
Август, лежавший у ног женщины, словно что-то учуял.
Он поднял голову и принюхался пару раз.
Пёс, помахивая большими ушами, очень сообразительно протопал пару шагов и спрятался в стороне.
Мужчина слышал спокойный голос госпожи Елены, этот как будто безразличный, приятный тембр смешивался с шуршанием записки, которую снова и снова комкали, создавая очень противоречивое впечатление.
В сочетании с всё ещё звучавшим в ушах криком Александра: «Это воля Божья!»
Словно кто-то в комнате со спокойным, крайне безразличным видом дёргал старика Бога за белоснежную бороду.
Гу Вэйцзин был атеистом.
Представляя эту картину в уме, он тоже почувствовал, что нужно бы пробормотать пару раз: «Грех, грех».
— The Young Pope, The New Pope (Молодой Папа, Новый Папа), — сказал Гу Вэйцзин.
— Буду считать, что ты меня хвалишь, — Анна посмотрела на дверь, за которой скрылся Александр. — Но до этого ещё далеко, хотя я действительно новый художественный руководитель журнала «Живопись», самый молодой художественный руководитель. Но, по крайней мере, на данный момент титул европейского арт-папы всё ещё принадлежит сэру Брану.
— Александр вёл себя так послушно лишь потому, что сегодня он уже проиграл все свои фишки.
Такого человека, даже если бы он захотел перейти на сторону сэра Брана, сэр Бран поленился бы даже взглянуть.
С возвращением в мир тайной истории, скрытой сто пятьдесят лет, вместе с картиной «Старая церковь в грозу», прямо сейчас для семьи Елены вот-вот наступит самый звёздный час в журнале «Живопись».
Анна, этот только что назначенный художественный руководитель, после своего возвращения в редакцию журнала «Живопись» обладает импульсом, сравнимым с тем, что был у Джобса, когда он во второй раз вернулся в Apple.
Однако.
Всё это — перспективы на будущее.
Говорить сейчас о том, что положение сэра Брана в журнале «Живопись», да и во всей сфере искусства, полностью пошатнулось или даже что его заменили, ещё очень и очень рано; «Проект Муза» сэра Брана, в конце концов, — это прочный союз интересов.
Анна даже не совсем понимала, как ей следует выбирать.
Семейная репутация — словно гладкий, мягкий кокон.
Она окутана блестящим, великолепным шёлком.
Великолепие без границ.
И снова в затруднительном положении.
Она могла бы делать то, в чём госпожа Елена наиболее искусна: разделять и переманивать, сплетать сеть из всевозможных закулисных интриг. Она — художественный руководитель «Живописи», в её руках огромная власть, она может при написании и редактировании статей подавлять все галереи, которые её не слушают, и подкупать все галереи, которые готовы её слушать.
Через десять лет, через двадцать лет.
Она верила, что сможет полностью победить сэра Брана, госпожа Елена никогда не боялась вызовов.
Но сможет ли тогда «Живопись» действительно стать справедливым и объективным журналом художественной критики? Критические издания в области искусства, кино — это так сложно, они полны субъективных предпочтений каждого, но при этом стремятся к общему стилю, который был бы справедливым и объективным.
Означает ли способ победить сэра Брана стать другим сэром Браном? Нет, ей не нужно становиться сэром Браном, ей достаточно стать графиней Еленой.
Откровенно говоря, титулы, которые когда-то носила семья Елены, были вовсе не «граф», а «имперский граф (Reichgraf)». Первый — это вассал, второй — феодал, напрямую подчинявшийся самому императору Священной Римской империи. Хотя они и не имели права голоса при избрании императора, по протокольному рангу они теоретически были полностью равны четырём знаменитым светским курфюрстам, таким как король Богемии и пфальцграф Рейнский.
Такому человеку, как сэр Бран, который усердно занимался археологическими исследованиями в Египте, мучительно писал критику по эстетике, дождался седины и в итоге получил лишь орден OBE, действительно не стоит тягаться.
Но в конце концов.
Будет ли это журнал, отдающий дань уважения той Каре из подвала, или же это будет художественный журнал, отстаивающий исключительно интересы графини Елены?
Женщина всё время пыталась сказать себе, что этот мир полон безысходности.
Абсолютной справедливости не существует.
И абсолютной справедливости тоже нет.
Некоторые вещи всё равно кто-то должен делать, вопрос лишь в том, выберешь ли ты себя или сэра Брана для этого. Ключевое лишь в том, что сильные всегда смело делают выбор, а затем побеждают всех врагов, стоящих на их пути.
Неважно, какова цена.
Неважно, кто враг.
Будь то Александр.
Или старец с белой бородой — неважно, будет ли это сэр Бран с белой бородой, Санта-Клаус с белой бородой или Бог с белой бородой.
Анна сжала в руке записку.
— С этой точки зрения, ты не так уж и неправа, — Гу Вэйцзин отложил книгу в сторону. — Но я вообще-то говорил об американском сериале.
— О? — Анна хмыкнула.
— В средней школе я смотрел один сериал о вымышленном самом молодом в истории Римском Папе. Возглавив Ватикан, он разбирался с одним кардиналом, который совершил какое-то преступление, уже не помню какое. Способ был такой: он заставил того крутить глобус, и куда тот укажет, туда его и отправляли епископом.
— По твоим словам, всё это — воля Божья.
— И что, он попал в очень отдалённое место? — спросила Анна.
— Да нет, он вроде бы попал на Манхэттен, во всяком случае, в какое-то место с роскошным, величественным церковным зданием, похожим на дворец.
— Он не смог попасть на Манхэттен?
— Верно, молодой Папа всё равно отправил его куда-то на Аляску или ещё куда-то, где метели и снега, — сказал Гу Вэйцзин.
Анна тихонько усмехнулась.
— Отлично. Вот только Александр никак не тянет на кардинала.
Она сказала: — Когда в следующий раз я буду готова упаковать сэра Брана и отправить его изучать снежную живопись инуитов, я обдумаю твоё предложение и позволю ему покрутить глобус передо мной.
Госпожа Елена разжала руку.
Скомканная в ладони записка выкатилась наружу.
Анна развернула бумажку, глядя на надпись «Моне Кармель».
Александр действительно вытянул ту записку, которую так жаждал.
Даже если бы он совсем обезумел, у него не хватило бы смелости продолжать перед женщиной те же фокусы с подменой понятий, что он проделывал раньше в своей диссертации.
Выбор из двух.
Ему действительно повезло с жеребьёвкой.
Увы, он столкнулся с Анной Еленой.
— Это очень хорошее предложение, Гу Вэйцзин действительно придумал почти идеальную идею.
Анна была готова последовать совету Гу Вэйцзина, финансировать учёных для исследования этих малоизвестных фигур в истории искусства.
Но, к сожалению.
— Это не для тебя, не для вас, господин Александр.
Ей нравятся истории, полные фатализма, вроде «Этюда в багровых тонах» Холмса, это эстетическое пристрастие Анны.
Женщина была совсем не похожа на того господина Хоупа, она не из тех, кто покоряется судьбе.
Она была готова предоставить судьбе такой шанс, позволить ей им воспользоваться, чтобы «злодей понёс заслуженное наказание».
К сожалению.
Судьба, как и многие-многие люди до неё, потерпела неудачу в попытке угодить госпоже Елене, она проявила полное отсутствие изящества.
И тогда женщина устало объявила Александру своё решение.
Это была не воля всемогущего Бога.
Это была воля Анны Елены.
Судьба сказала: «Кармель».
Анна сказала: «Кения».
Если судьба не заставит Александра заплатить, то Анна сделает это сама.
—
В зале оперного театра.
Интервью длилось несколько часов, что было немалой физической нагрузкой для пожилого человека, каким был Цао Сюань.
После официального завершения интервью на сцене старик что-то поручил своему помощнику, оставив Ян Дэкана разбираться с гостями в зале и окружившими его представителями СМИ из арт-центра, а сам в сопровождении учеников ушёл раньше.
Судя по фотографиям, сделанным проворными репортёрами на мобильные телефоны.
Хотя старик выглядел немного утомлённым, он был полон сил и духа, и настроение его, казалось, было очень хорошим.
Лю Цзымин не ушёл вместе со всеми.
Он поздоровался с учителем и старшим братом Линем, но остался один на своём месте, достал из-за пазухи трубку и стал вертеть её в пальцах.
Тем временем подошёл сотрудник оперного театра, чтобы сделать ему замечание.
Но обнаружил, что этот мужчина средних лет с видом крутого дядьки лишь держал пустую трубку во рту, словно имитируя курение, а не пускал клубы дыма по-настоящему. Хотя сотрудник и счёл это весьма странным делом, он всё же развернулся и ушёл.
Лю Цзымин так и сидел один в кресле в первом ряду. Он не зажигал трубку, да и табака в чашечке не было, но он затягивался раз за разом с большим увлечением, словно смакуя остаточный аромат, которым за долгие годы пропиталась эта старинная сандаловая трубка ручной работы в его пальцах, или словно в одиночестве втягивая послевкусие всей этой полной перипетий беседы об искусстве.
Некоторые оставшиеся гости поблизости заметили эту сцену.
На самом деле им очень хотелось подойти и обменяться парой слов.
В мире искусства есть и своя возвышенная сторона, незапятнанная мирской суетой, словно чистая утопия, но есть и весьма материалистическая сторона.
Идеализм делает эту сферу как будто бы более отрешённой от мирского, чем другие.
А реальность, где богатые сверхбогаты, а бедные крайне бедны, делает эту сферу как будто бы более приземлённой, чем другие.
Те же импрессионисты — такие богатеи, как Дега, Сезанн, — в те времена, когда Моне за одну зиму переезжал семь раз, могли себе позволить слушать оперу, бегать в балетный театр ухлёстывать за актрисами и процветать в кругах высшего общества.
Что касается положения в мире искусства.
Лю Цзымин и семья Елены несравнимы.
Что касается богатства.
Сам Лю Цзымин, конечно, тоже никак не мог сравниться с госпожой Еленой.
Но возьми любого из них по отдельности, Лю Цзымин был на таком уровне, что мог затмить почти любого в зале, даже европейскому куратору Танксу пришлось бы расплыться в улыбке на все 12 зубов, чтобы его похвалить.
Это была без всяких прикрас по-настоящему крупная фигура.
В течение всего интервью, пока Лю Цзымин переживал из-за происходящего на сцене, он сам также был объектом внимания многих людей. Если описать точнее, в глазах многих Лю Цзымин вполне мог бы называться «маленькой Еленой».
Из-за богатства вес Лю Цзымина в глазах многих людей, возможно, был даже значительно больше, чем у его младшей соученицы, более блиставшей в мире искусства.
Состояние художников бывает разным.
А вот деньги семьи судового магната — это самое настоящее золото и серебро.
Но люди, казалось, смутно слышали о странности Лю Цзымина: когда он курит трубку в одиночестве, он не любит, чтобы его беспокоили посторонние.
Поэтому они не решались подойти, боясь нарваться на его высокомерный взгляд.
Наконец.
Лю Цзымин накурился «дыма», он спрятал свою трубку за пазуху, обвёл взглядом театр, нашёл свою цель и направился прямо туда.
В этот самый момент.
Старик Гу Тунсян с удовольствием разговаривал по международному телефону.
На другом конце провода был человек, которого Гу Тунсян никак не ожидал услышать, — собеседником оказался сам большой босс галереи Ма Ши, Ма Ши Третий собственной персоной.
http://tl.rulate.ru/book/130667/6347718
Готово:
