Она ничем не отличалась от гримёрных всех актрис мира.
В комнате стоял лёгкий запах духов, ароматы одежды, украшений и тел бывавших здесь прежде красавиц уже въелись в саму её основу, а ещё — запах морского бриза из окна, запах травы с подоконника, невесомый запах золотистой пыли в солнечном свете...
А также — стоящий перед ним большой чёрно-белый пятнистый пёс.
Он припал на передние лапы, оскалил пасть, показывая зубы, и издавал из горла низкое рычание «у-у-у», источая опасную ауру, от которой у посторонних замирало сердце.
Огюст словно получил какой-то безмолвный сигнал.
В тот самый миг, как секретарь Элиот ввёл его в комнату, он спрыгнул с колен мужчины в углу и, задрав хвост, преградил ему путь, словно какой-нибудь степной лютоволк на службе у королевы.
Александр смотрел на развернувшуюся перед ним сцену, и его сердечко тук-тук-тук — не переставая колотилось в груди.
Даже превзошло ожидания самого датчанина.
На сцене с ним на удивление не обошлись ещё «грубее», хотя его, словно цветок под ветром и дождём, уже растрепало во все стороны.
Но Александр даже чувствовал некоторое облегчение.
Да.
Ему ещё следовало бы поблагодарить госпожу Елену.
Трудно объяснить происхождение этого чувства, похожего на мазохизм. Если уж и пытаться это объяснить, то Александр чувствовал, что подвергся академическому суду со стороны арт-директора журнала «Живопись», но избежал частного суда семьи Елены, полного гнева.
Первый лишь потрепал его, словно ветер и дождь, а вот второй... он-то думал, его бросят в печь и сожгут дотла.
Будь это в шестнадцатом или семнадцатом веке.
Случись такое где-нибудь в глуши, того и гляди слуги какого-нибудь лорда среди ночи явились бы на порог с фитильными ружьями; хм, да и для настоящего «имперского» графа, возможно, и в большом городе было бы так же.
Неужели это ждало его здесь?
Александр стоял на месте, не смея шелохнуться, и смотрел, как спрингер-спаниель скалит блестящие белые клыки; в икрах зародилась фантомная боль.
Он в жизни не видел такой грозной, такой пугающей собаки.
Александр, с одной стороны, тихо уговаривал себя не бояться — это ведь всего лишь собачка, — а с другой, проведя простой рациональный анализ, пришёл к выводу, что вероятность того, что госпожа Елена рассердилась настолько, чтобы натравить на него пса, на самом деле очень, очень мала.
Но не равна нулю.
При этой мысли у Александра ещё сильнее свело икры. Если этот пёс бросится на него — бежать прочь или кричать на месте? И даже если он сорвёт голос, придёт ли кто-нибудь на помощь...
— Огюст, что ты бегаешь?
Анна взмахнула рукой.
Отозвав спрингер-спаниеля, она наклонилась и ласково почесала пса за ушами, чтобы успокоить, но в душе была очень довольна.
Правильно.
Вот это её умный пёсик-сокровище, вот это нормальное поведение её Огюста.
— Вашу собаку зовут Огюст? Это же имя римского императора, так величественно! Какая красивая, красивая собака, наверняка с родословной…
Александр смотрел, как пёс перед ним заискивающе высунул язык и лижет запястье Анны.
Он и сам был не прочь пасть ниц.
Подлизываться к госпоже Елене не стыдно, к тому же сегодня он уже достаточно опозорился, так что хуже не будет.
Александр просто боялся, что полное пресмыкание перед арт-директором «Живописи» ударит мимо цели и разозлит её; он решил пойти окольным путём, начав с похвалы собаке Анны.
— Вассал моего вассала — не мой вассал. Подхалим подхалима — всё равно её подхалим.
Госпожа Елена, не поднимая головы.
Она невозмутимо повторила вопрос:
— Тебе нравятся детективные романы?
Александр покосился на молодого человека в углу; он узнал его, как только вошёл.
Гу Вэйцзин, тот, кто обнаружил «Старую церковь в грозу», пришёл в эту гримёрную раньше него и, похоже, пробыл здесь уже немало времени.
Датчанин не был уверен, кому адресован вопрос госпожи Елены — ему или Гу Вэйцзину.
Он не осмеливался отвечать без спроса.
Гу Вэйцзин немного подумал:
— Нормально отношусь. В детстве на полке у дедушки стоял сборник романов Рэймонда Чандлера.
— Крутой детектив, полный эстетики насилия? — Анна приподняла брови. — Не в твоём стиле. Я думала, тебе больше нравятся те, что с таинственной атмосферой.
Он не знал, почему на полке у дедушки оказался этот сборник. Гу Тунсян не был похож на любителя детективных романов. Может, из-за пометки «крутой» на обложке? Старик особенно любил литературные произведения с атмосферой суровости.
Гу Вэйцзин пожал плечами, не обращая внимания на внезапную шутку госпожи Елены.
В гримёрной снова воцарилась недолгая тишина.
Александр попытался прочитать странную атмосферу в воздухе... и... не смог.
Он помедлил три секунды, прежде чем снова осторожно заговорить, решив вернуться к своей теме.
Вероятно, это был его последний шанс наладить отношения.
После окончания интервью Александр долго не хотел уходить из-за кулис оперного театра. Во-первых, он не хотел встречаться с журналистами снаружи, он слишком хорошо понимал, какой неловкой будет эта сцена. Во-вторых, он хотел найти возможность, посмотреть, не сможет ли он снова встретиться с Анной наедине.
Хотя бы, когда она будет уходить отсюда, она уделила ему пару слов.
С самого начала, с того момента, как Анна произнесла имя «Кара фон Елена», вопрос уже стоял не в том, хочет ли Александр извиняться.
А в том, что как только он выйдет за эту дверь.
Ему в будущем увидеть ведущую и сказать ей пару лестных слов будет труднее, чем взобраться на небеса.
Шутка ли.
Разве она из тех, кого он, Александр, может увидеть, просто захотев?!
— Госпожа Елена, мне правда, правда очень жаль, — произнёс он самым искренним тоном, какой только мог изобразить, чуть не плача. — Простите, и господин Гу, я… я даже не знаю, как начать… Насчёт того, что было на сцене, мне очень жаль. У меня и в мыслях такого не было, просто… просто…
— пробормотал он, — когда я пришёл сюда, я хотел помочь вам, клянусь Богом, я действительно так думал…
Александр бросил взгляд на Гу Вэйцзина; взгляд был искренним, но в глубине души он был полон негодования.
Даже Цуй Сяомин считал, что Тан Нин заманил его в ловушку, чтобы уничтожить.
Александр тоже чувствовал, что это была самая настоящая подстава.
Сукин сын!
Чего он там строит из себя хорошего парня, он что, достоин? Он же явно знал, что эта картина написана Карой из семьи Елены, и всё равно там важничал.
Александр был уверен, что Гу Вэйцзин с самого начала, возможно, знал об этом, поэтому и вёл себя так уверенно, иначе с чего бы ему отказываться от Камель и выбирать никому не известную Кару в качестве главной героини своей диссертации?
Александр больше всего ненавидел таких людей.
Однако.
В такой момент идти против собаки семьи Елены было явно неразумно. Как и с подлизыванием к Огюсту, сейчас нужно было продолжать подлизываться.
— Я знаю, что слова извинений бессильны. Если есть что-то, что может загладить мою вину, что-то, что поможет вам почувствовать себя лучше, я готов на всё.
— На всё, — подчеркнул Александр.
— Вот, как только я выйду за эту дверь, я немедленно извинюсь перед теми журналистами…
Гу Вэйцзин остался безучастен.
Госпожа Елена взмахнула рукой, прерывая бормотание Александра.
— А вы? Господин Александр, этот вопрос и к вам тоже, — Анна подняла голову и небрежно спросила: — Вам нравятся детективные романы?
Александра этот вопрос ни с того ни с сего поставил в тупик.
Он не понимал, какое отношение детективные романы имеют к сегодняшней теме. Какой-то странный скачок мысли госпожи критика?
Или своего рода гадание?
Предпочтение разных типов детективных романов указывает на разные типы личности, как при гадании на картах Таро?
Александр не понимал истинного смысла вопроса собеседницы, но и не ответить не смел.
— Эм, ну… нравятся… наверное? — он вспомнил диалоги из сегодняшнего интервью. — Мне очень нравятся романы Агаты Кристи, великая писательница. Конечно, в романах неизбежно есть некоторый отпечаток эпохи, как вы сказали, своего рода бессознательный бред…
Говоря это, Александр не сводил глаз с лица Анны.
К сожалению.
Госпожа Елена лишь слушала его без всякого выражения, словно глыба холодного льда; он никак не мог по малейшим изменениям её мимики понять, дал ли он правильный ответ.
— …А вам? — осторожно спросил Александр в конце.
— Мне? В целом детективные романы меня не очень интересуют, мне они кажутся немного скучноватыми. Но если уж выбирать, то мне нравится Холмс.
— Самый старомодный, самый классический великий сыщик. Кому же он не нравится? — тут же подхватил Александр. — В нём есть элегантное благородство.
Госпожа Елена по-прежнему не обращала внимания на Александра; она протянула руку и взяла планшет у секретаря Элиота.
— Только что, когда господин Александр вошёл в дверь, на официальном сайте журнала «Живопись» обновилось новое объявление, касающееся нашего сегодняшнего интервью на сцене.
Анна снова сменила тему, так же внезапно, как задала предыдущий вопрос.
Александр не успел задуматься над ходом мыслей госпожи директора, как его полностью захватило содержание сказанного женщиной.
Анна включила экран планшета. На главной странице «Живописи» уже появился закреплённый текст, лишь с лаконичным оформлением, что на фоне чрезвычайно изысканного дизайна сайта «Живописи» особенно бросалось в глаза.
Словно он не успел пройти никакой вёрстки и был немедленно загружен по приказу госпожи Елены, воспользовавшейся своими полномочиями арт-директора.
— Господин Гу сказал, что сегодня каждый многое почерпнул из этого интервью. Включая Кару, Камель и даже Моне.
— Он сказал, что во всей истории искусства люди больше внимания уделяют знаменитым и успешным великим художникам и меньше наблюдают за теми, кто так же усердно трудился в сфере искусства, но потерпел неудачу; больше внимания уделяют тем, кто и так находится в центре внимания, и меньше — тем, кто остаётся в тени, не освещённый ярким светом.
Анна посмотрела на Гу Вэйцзина.
— Он сказал, было бы ещё лучше, если бы исследователи, готовые заниматься изучением этих относительно менее блистательных личностей в мире искусства, получали поддержку.
— Я считаю, что иногда страдание — необходимый катализатор для достижения величия. Кто хочет носить корону, должен выдержать её вес. Тут не о чем говорить. Господин Гу же говорит: не несёт ли это страдание само по себе особую жестокость, и не содержит ли творчество художника само по себе элемент приукрашивания страдания? Например, знаменитая «Женщина с зонтиком» или «Камилла на смертном одре».
— Сильный становится сильнее, слабый — слабее, Евангелие от Матфея, — сказала Анна. — Эти великие художники под светом софитов, словно магниты, притягивают к себе весь окружающий свет, возможно, тем самым лишая людей способности чувствовать радости и горести тех, кто менее успешен.
— Это и есть тени искусства.
— Мы не убедили друг друга, неважно. Но мы оба согласны в одном: гений не существует в изоляции. Как художник — он кристаллизация семьи, общества, любви, всевозможных сил и всевозможной борьбы. И исследование истории искусства должно ощущать как эту силу, так и эту борьбу.
— Почувствовать причины, по которым они делали тот или иной выбор.
— Поэтому Фонд Непризнанных в течение долгого времени будет уделять внимание именно таким аспектам. История искусства состоит не только из таких людей, как Тициан, Бернини, Караваджо. Они блистательны, они важны, они велики. Но в то же время, когда они расписывали величественные купола церквей, в мире существовало множество мелких художников, в гильдиях живописцев было много дешёвых мастеров, создававших конвейерные работы за одну-две медные монеты, мещанские семьи тоже копили деньги, чтобы, словно делая фотографии, оставить портреты родных — это тоже часть истории искусства. Это тоже может представлять гуманистический дух. Так же, как Моне — это не только Моне, он — совокупность семьи, друзей, всего, с чем он соприкасался ежедневно. Понимание их также поможет нам лучше понять Моне.
— Итак, в этом и заключается роль учёных.
— Они постоянно исследуют это общество, а также позволяют людям постоянно углублять понимание всего окружающего.
— В грядущие годы среди ежегодно выбираемых лауреатов будет и один такой учёный-исследователь. Мы также надеемся, что некоторые учёные обратят своё внимание на эти аспекты, — сказала Анна.
— Вы… вы хотите, чтобы я написал труд о Моне? — Александр нахмурился.
— Нет, точнее говоря, это предложение господина Гу. Он надеется, что вы напишете труд о Камель. Похоже, вы в этом сильны, не так ли? На самом деле, если оглянуться назад сейчас, постоянно обнаруживаются новые документы. Камель, эта знаменитая модель в истории импрессионизма, выходит за рамки простого образа модели, становится более объёмной.
— Журнал «Живопись» по возможности окажет помощь с документальными материалами, но не будет накладывать ограничений на конкретное содержание. Не только вы, мы будем спонсировать многих учёных для совершенствования подобных исследований и выберем среди них лучших. Конечно, наши средства ограничены.
— Для вас это, возможно, будет безвозмездно, но я думаю, это неважно. Разве не этого вы хотели… У вас нет денег, так предложите то, что в ваших силах, предложите свою энергию, чтобы помочь Камель?
Сначала Александр слушал с изумлением.
Потом, дослушав, почувствовал, как у него похолодели руки и ноги.
Когда Александр предлагал это на сцене, он вовсе не хотел по-настоящему «помогать Камель».
Он лучше кого бы то ни было знал, что представляла собой его диссертация, а с такими вещами дело обстоит так: в научных исследованиях иногда случаются ошибки, но обычно, чем больше людей занимается исследованием, чем больше внимания оно привлекает, тем меньше подвержено влиянию извне, и тем яснее становятся выводы.
Александр изначально хотел просто устроить большую шумиху, чтобы привлечь внимание.
Лишь бы тема была достаточно обсуждаемой, достаточно выгодной — теории заговора часто пользуются спросом.
Но теперь.
Ситуация полностью отличалась от прежней.
Денежной выгоды для него уже не было никакой. Больше всего Александр хотел просто замять это дело, сделать вид, что ничего не было, что он просто совершил ошибку.
Разве в исследованиях нельзя ошибаться?
Ему не повезло, его растоптала семья Елены, это не стыдно.
Но этот Гу Вэйцзин как раз не давал ему просто извиниться, прикинуться жалким и замять дело, он непременно хотел заставить Александра сделать точь-в-точь то, что он обещал.
Конечно.
Александр мог бы продолжать упрямиться, продолжать утверждать, что Моне украл работы Камель, утверждать, что та картина «Старая церковь в грозу» написана Камель.
Но он же не идиот.
Он ни за что не стал бы проводить такое исследование. Не говоря уже о проблемах со стороны семьи Елены, Александр лучше других знал, что он действительно всего лишь третьесортный учёный, сеющий раздоры.
В нынешней ситуации.
Есть фонд с миллионами евро, есть семья Елены в качестве поддержки — им совершенно не нужен ещё один исследователь вроде него.
Перед теми, кто действительно занимается исследованиями, связанными с импрессионизмом, он, сеющий раздоры и не способный представить хорошую работу, будет выглядеть как клоун, продвигающий теорию плоской Земли.
На самом деле.
Даже если бы он не сеял раздоры, он всё равно не смог бы написать хорошую работу. Внимание, которое привлечёт эта награда, совершенно не касается Александра, им и без него не нужна ещё одна книга.
Гу Вэйцзин просто заставлял Александра тратить время и силы на написание, снова и снова хлеща себя по лицу.
Знаете ли вы, что такое академически грамотный, основанный на чувстве справедливости исследовательский подход? Знаете ли вы, как проводить исследования, как даже на одну и ту же тему можно написать разные статьи?
Вы ведь знаете, насколько несправедливо то, что вы сделали, по отношению к другим настоящим исследователям или к Каре, не так ли?
Так почему же, господин Александр?
Почему вы знаете это сейчас?
А раньше не знали?
Госпожа Елена взяла ручку, написала на листке для заметок имена «Моне и Камель» и протянула ему:
— Вот так. Нужна большая работа. Я никак не ограничиваю вашу точку зрения, но запомните: если я посчитаю, что вы отнеслись к этому делу спустя рукава, схалтурили или проявили недостаток элементарного академического духа…
— Я непременно очень рассержусь.
Анна не стала прибегать к каким-либо дополнительным угрозам, лишь сказала, что очень рассердится.
Но от этих слов у Александра по спине пошёл холодный пот.
Он нерешительно стоял на месте, губы его шевелились, он хотел сказать что-то в своё оправдание.
— Не хотите?
— Нет, я боюсь… боюсь написать плохо, мне может быть трудно справиться с такой писательской задачей, и… большая работа, на это могут уйти годы, я… я… — пытался выкрутиться Александр.
— Хорошо. Я согласен.
Анна кивнула.
Женщина, на удивление, совсем не выглядела рассерженной, лишь снова с торжеством взглянула на Гу Вэйцзина и тут же забрала записку обратно.
— Когда господин Гу только что предложил это, я сказала ему, что, по-моему, вы не справитесь с такой писательской задачей. К тому же, такое исследование может занять несколько лет, заставлять Александра делать такой вклад безвозмездно — это слишком жестоко.
— Нехорошо.
Александр совершенно не воспринял слова Анны о его неспособности как оскорбление, наоборот, благодарно улыбнулся.
Да.
Именно так.
Не обращайте на меня внимания.
— Думаю, лучше всё-таки дать вам денег. У Фонда Елены есть долгосрочный проект по поддержке искусства в Африке, рассчитанный на десять лет, там постоянно не хватает людей. Сейчас я предлагаю вам рабочее место. Подробности вам сообщит Элиот. Я предоставлю вам возможность карьерного роста, при условии, что вы будете работать достаточно хорошо, но базовая зарплата будет довольно низкой…
Анна небрежно написала название арт-проекта на другом листке для заметок.
Две записки лежали рядом.
Словно жребий жизни и смерти.
http://tl.rulate.ru/book/130667/6347716
Готово:
