Будда сказал: "Все сердца не являются сердцами, это называется сердцем".
Перевод: Будда сказал патриарху Субхути, что человеческое сердце постоянно меняется, и большинство из них не являются истинными.
Хотя оно и называется "сердцем", но это всего лишь иллюзия, подобная пузырям на воде.
- Из "Алмазной сутры. Все созерцают одинаково", перевод Кумарадживы (Восточная Цзинь)
Полотняный мешок, полный денег.
Улыбающаяся девочка, сострадательный юноша.
Безмолвная проститутка, смеющийся старик.
Эти несколько секунд.
Все, что было перед Гу Вэйцзином, вероятно, было этой улицей проституток, одной из многих грязных улочек, которые, словно паутина в тени процветающего Шанхая, постоянно разрастались и расширялись с момента открытия порта.
С момента ее рождения, это была самая странная сцена.
У каждого было свое выражение лица, каждый в этот момент молчал, но, казалось, в этом молчании заключались тысячи слов.
Странная картина живых существ.
Старый художник, смеясь, согнулся, словно увидел самую смешную вещь на свете, смеялся и кашлял.
Смеялся до слез.
"Сэр? Что...?"
Крепкий мужчина в темном халате спрыгнул с другой рикши, которая ждала позади.
Нахмурившись, он подбежал и поднял руку, чтобы поддержать старика.
Охранники универмага "Синьань" не осмеливались вступать в прямой конфликт с дворецким шанхайского короля перед своим зданием, поэтому могли только стоять там, как глухие истуканы.
Не желая и не смея оскорблять главную иностранную фирму Шанхая.
Это было вполне ожидаемо и естественно, и, по сути, в этом не было ничего плохого.
Но когда учитель и ученик уезжали на рикше, хозяин, чувствуя вину, все же проявил доброту и отправил слугу, вызвал повозку, чтобы тот следовал за ними и хотя бы проводил их.
Чтобы убедиться, что учитель и ученик благополучно вернутся.
Старик, смеясь, наклонился, махнул рукой охраннику, показывая, что все в порядке, вытер платком слезы с лица и продолжал громко смеяться.
Дрожащей рукой он насмешливо указал на свой нос.
Затем указал на ученика с другой стороны.
"Не спрашивай меня, делай, как говорит Сяо Сюань, не провожай, отвези эту мать и дочь в Жэньцзи к врачу, к лучшему врачу".
Охранник нахмурился.
Он посмотрел на маленькую девочку, которая, словно показывая сокровище, подняла кошелек, чтобы похвастаться перед матерью.
И на старую танцовщицу, которая, казалось, все еще не оправилась от этой невероятной сцены и не знала, не сон ли это.
Поколебавшись.
Он не двинулся с места.
Он все же наклонился к уху художника и тихо сказал: "Сэр, это бессмысленно, венерическая болезнь зашла так далеко, что никакое лекарство не поможет, максимум год-два жизни. Это просто пустая трата денег".
"По правде говоря, даже если ее отвезти, эта женщина, возможно, в глубине души не захочет лечиться. Вы - человек с добрым сердцем, но, простите за грубость, какой смысл жить такой жизнью?"
"Даже если купить лекарство за одну медную монету, она наверняка захочет оставить эти деньги дочери".
Охранник был родом из бедняков, работавших на пристани, в последние годы становилось все больше и больше бездомных, и казалось, что люди уже привыкли к таким вещам.
Он помолчал и все же тихо сказал.
"Вы - образованный человек. Но, возможно, вы не видели по-настоящему несчастных людей. В моем детстве в Северном Цзянсу был новый государственный приют для бедных детей Гуанкан. Одна женщина из Северо-Восточного Китая, потерявшая мужа, не могла больше жить, хотела отдать ребенка в приют. Заведующий приютом сказал, что, согласно выданным документам, только те, у кого умерли оба родителя, считаются "бедными детьми". Я своими глазами видел, как эта женщина со спокойным лицом велела сыну подождать ее снаружи, как только ребенок вышел, она развернулась и тут же разбилась насмерть об угол стены".
Рука старика снова задрожала.
"Сэр, вы хотите как лучше, но, верите ли, не говоря уже о том, что венерическая болезнь неизлечима, даже если бы ее можно было вылечить. Если ее действительно отвезти лечиться, эта женщина сегодня же вечером повесится?"
Голос охранника был очень тихим.
"И еще одно неприятное замечание: жить в таком месте и вдруг получить кучу денег, которая намного дороже их жизни, - это не обязательно хорошо".
Трудно представить.
Что такой грубый на вид мужчина, работающий охранником и головорезом, может говорить таким комариным голосом.
Это уже был не просто голос, который не должен был быть услышан той матерью и дочерью.
Казалось, даже такой здоровяк чувствовал, что это слишком трагично.
Если бы голос был громче, небеса бы вдруг разразились ливнем.
Старик помолчал.
Он посмотрел на своего ученика, который упрямо держал девочку за руку и смотрел на него, на девочку, которая крепко сжимала кошелек, словно схватилась за надежду на жизнь матери, и на проститутку, чье лицо было полно радости, но, казалось... не радости за свою жизнь.
Старик вдруг почувствовал.
Что он нарисовал бесчисленное количество картин, но его понимание радости, гнева, печали, любви, ненависти и разлуки в этом мире.
Нарисованное на бумаге было таким поверхностным.
Это были всего лишь несколько пузырьков пены, проплывающих по поверхности бурного потока.
Он уловил отражение нескольких пузырьков в солнечном свете и посчитал, что его кисть сочетает в себе жар солнца и холод луны.
Те вельможи, которые каждый день в своих особняках изучали "Канон живописи", "Списки богов и святых", любовались красавицами и вином, пением птиц, антиквариатом и редкими сокровищами, совершенствуя свое мастерство.
Что же они изучали каждый день?
Не будет преувеличением сказать.
Что касается количества и редкости сокровищ.
Император Цяньлун, вероятно, был самым крупным коллекционером за всю многотысячелетнюю историю человечества, как на Востоке, так и на Западе.
Только по записям в "Собрании драгоценностей Шицюй", "Секретных архивах Цинского дворца", "Жемчужном лесу тайного дворца" и других цинских архивах.
В то время только каталогов различных редких сокровищ в Цинском дворце было 225 томов.
Сейчас почти каждое из них считается национальным достоянием, любое из них на аукционе стоит от ста миллионов юаней... Простите, но у Цяньлуна на складе их были десятки тысяч.
Только императорских картин Сун Хуэйцзуна у него было около сотни.
Хотя история всегда развивается по спирали.
Но качество частных коллекций антиквариата в эпоху Цин.
Было намного ниже, чем в эпохи Сун, Юань и Мин.
Это было связано с политической атмосферой и цензурой в эпоху Цин, но не сильно.
Возможно, Цяньлун один несет большую часть ответственности, его можно назвать первым в истории человечества "поглотителем произведений искусства", "ненасытным пожирателем живописи и каллиграфии".
Хотя император Тайцзун из династии Тан тоже занимался сбором произведений искусства у народа, он даже устроил ларек у дворца Дамин в Чанъане, собирая все подлинники Ван Сичжи.
Но Ли Эр, по крайней мере, был верен одному, он любил только Ван Сичжи.
Цяньлун же был коллекционером-ловеласом, любил все, как скупой помещик, увидев что-то хорошее, тащил к себе домой, услышав, что где-то есть что-то хорошее, писал указ, чтобы это привезли.
Шестьдесят лет непрерывного всасывания.
Смог в одиночку почти полностью опустошить частные коллекции страны, накопив миллионы экспонатов.
Это беспрецедентный случай в истории искусства.
До него такого не было, и вряд ли кто-то сможет повторить это в будущем.
Многие люди не имеют представления о роскоши, размахе и жажде обладания богатством цинской императорской семьи.
Все эти Медичи, Людовики XIV, Рокфеллеры, Ротшильды, Пол Гетти, чьи сокровищницы так восхваляются и превозносятся потомками.
Если бы Цяньлун увидел их.
То Айсиньгьоро Хунли мог бы только, ковыряя в носу, насмешливо сказать: "Что за деревенщина", а затем небрежно написать записку и забрать все себе.
Как сказал последний император Пу И о Цао Сюэцине, написавшем "Сон в красном тереме", в своем классическом комментарии о "золотой мотыге императора":
"Эта книга хороша во всем, но слишком мелочна и неправдоподобна. Что за визит Юаньфэй, этот выездной кортеж, даже после моего отречения, когда я отправляюсь в Летний дворец, чтобы развеяться, меня сопровождает меньше евнухов и служанок".
Цяньлун, конечно, был далек от своего заветного титула "Совершенного старца", но если говорить о "Совершенном коллекционере", то в этом, пожалуй, не было никаких сомнений.
Однако.
Даже обладая лучшей коллекцией произведений искусства во вселенной.
Каждый день, возвращаясь во дворец после утреннего заседания, он брал с собой главного евнуха и младших евнухов и, как печатный станок, запирался в императорском кабинете, "бах, бах, бах", бешено ставя печати.
Ставил печати целых шестьдесят лет.
Что же он в итоге напечатал?
Говоря о восьми страданиях живых существ перед картинами Будды, говоря о чистоте и недеянии перед даосскими картинами богов и святых, говоря о запустении и одиночестве перед "Картиной верблюда и снега", говоря о тяготах жизни народа перед "Картиной ста жизней беженцев".
Но в радостных и льстивых возгласах министров "Нет милосердия выше, чем у государя".
Действительно ли высокопоставленный земной император понимал, что такое восемь страданий живых существ, что такое чистота и недеяние, что такое запустение и одиночество, что такое тяготы жизни народа?
Лучше на пиру с песнями, танцами и музыкой, грея руки о грудь красавицы, тихо напевать: "Все сто источников замерзли, а я пою еще холоднее", размышляя над словами и фразами древних.
Чем выйти из тепла угля и горячей воды и посмотреть на замерзшие кости на обочине дороги.
Любить дракона, как Е Гун, искать рыбу на дереве, смотреть на небо из колодца.
Не более того.
Старый художник так ясно почувствовал, что страдания, вложенные в его картины и каллиграфию, были бледными и бессильными перед лицом настоящей боли и страданий.
Улыбка дочери и улыбка матери, такие глубокие по смыслу и такие сложные и разные.
Даже если бы Гу Кайчжи возродился, а У Даоцзы воскрес.
Они, вероятно, не смогли бы изобразить и малой толики этих сильных эмоций.
"Писать сердцем о сердце, писать кровью о крови, скажите, кто в прошлом и настоящем мог это сделать?"
Старик молча сказал себе в сердце.
"Это действительно другое".
Он вдруг поднял голову и, словно обращаясь к охраннику рядом с собой, словно к проститутке, словно к Цао Сюаню, словно к самому себе, сказал решительным тоном.
"Лечить, можно вылечить".
Он подозвал Цао Сюаня, а затем сказал проститутке и ее дочери.
"Идите лечиться, отведите их в другое место, все расходы за это время запишите на мой счет".
Бум!
Танцовщица упала на колени, обнимая дочь.
"herr, erbarme..."
Она была беженкой, забытой здесь.
Прожив в Шанхае много лет, в этот момент, когда в ее тусклой жизни появился луч чуда, она все же подсознательно заговорила на родном языке.
Старая проститутка, казалось, молилась, казалось, благодарила, кланяясь Цао Сюаню и его учителю, один поклон за другим, пока лоб не посинел.
Старик не понимал, что она говорит.
В этот момент и не нужно было понимать язык.
Сердце отражается в сердце.
Все слова теряют вес.
Он лишь потянул Цао Сюаня, уклоняясь от поклонов матери и дочери, и, в свою очередь, поклонился до земли, а затем не стал садиться в рикшу.
Учитель и ученик, взявшись за руки.
Словно жители этого места, ощущая тяжесть грязи под ногами, шаг за шагом шли по переулку.
Господа,
"Приехали в Шанхай, не купили желаемый иностранный кларнет, не разочарованы?"
Вдруг спросил старик.
"Это саксофон", - серьезно поправил Цао Сюань, его тон был как у взрослого. - "Разочарован, но не жалею".
Нет музыки, сыгранной на музыкальном инструменте, которая была бы важнее жизни человека.
"Ты можешь изменить жизнь только этой матери и дочери, такие вещи происходят в этом городе каждый момент, среди четырехсот миллионов соотечественников, тоже каждый момент, происходят. Не чувствуешь бессилия?"
"У меня только столько сил", - сказал Цао Сюань.
"А если однажды у тебя будет больше сил? Поднимешься выше".
"Тогда спасу больше людей".
Если есть хоть немного тепла, излучай немного света, как светлячок, можно и в темноте излучать немного света.
Цао Сюань понял смысл слов старика, вспомнил вечер полмесяца назад, когда учитель с надеждой сказал ему, и немного смущенно сказал.
"Простите, учитель, я не нарисовал картину, которую вы хотели, я и в Шанхае все испортил. Вы разочарованы моей картиной".
"Нет".
"Вы не разочарованы? Вы только что сказали, что мой характер не подходит для великих дел".
"Нет, я имею в виду, что все это уже не важно".
Старый художник покачал головой.
"Несколько дней назад я сказал тебе эти пять слов: "Гуань Ши Инь Пуса", знаешь ли ты, как их следует понимать?" - мягко спросил он.
"Как загадку, я не нашел ответа в книгах, которые слушал", - покачал головой Цао Сюань.
"Нет, это не священный текст, это и есть загадка", - улыбнулся старик. - "Это не мои слова, несколько лет назад я писал письмо Шуя, я спросил его, кто, по его мнению, может нести на себе тяжесть великого Китая, тяжесть преемников искусства следующего поколения. В ответном письме он написал эти пять слов".
Шуя - это прозвище Лю Вэньдяня, известного ученого и историка времен Китайской Республики.
Лю Вэньдянь пользовался большим уважением Чэнь Дусю, был секретарем Сунь Ятсена, а когда был ректором Аньхойского университета.
По легенде, он ударил ногой в живот Чан Кайши, когда тот потребовал выдать ему прогрессивных студентов-коммунистов из университета, и чуть не был расстрелян Чан Кайши. В бульварных газетах ходили слухи о версии, где он "ударом ноги отправил Чан Кайши в нокаут".
Он был известен как самый безумный человек в Китайской Республике.
В настоящее время он был деканом факультета китайской литературы в Университете Цинхуа.
"Я тоже долго думал, прежде чем понял, что это просто загадка. Так называемая Гуань Ши Инь Пуса, так называемая Гуань - это наблюдение за жизнью простых людей, знание страданий живых существ. Ши - это понимание человеческих чувств, точное улавливание радости, гнева, печали и счастья. Инь - это, будь то письмо или живопись, внимание к ритму и мелодии, как высокие горы и текущая вода, чистые и трогательные. Самое главное - это последние два слова - Пуса, то есть иметь сердце бодхисаттвы, спасающее от страданий и заботящееся о живых существах".
http://tl.rulate.ru/book/130667/5809037
Готово:
