Точка зрения Аарона Кимболла.
Телевизор изрыгал шторм дурных вестей, и каждое слово жалило больнее предыдущего.
— Ужасные новости потрясли Республику: Легион Цезаря прорвал наши южные рубежи. Согласно отчетам, тысячи солдат убиты или пропали без вести после сокрушительной атаки на Серчлайт…
— …«Война Кимболла», как ее теперь называют, вновь унесла жизни наших сыновей. Серчлайт стал могилой для тысяч молодых солдат Республики, отправленных сражаться за интересы тех, кто набивает карманы президента. Сколько еще должно пасть в этом крестовом ходе за Дамбу Гувера?
Называют это «войной Кимболла», словно я срежиссировал этот кровавый спектакль. Картинка на экране сменилась, явив зрителям репортеров с подчеркнуто скорбными лицами.
Я сжал кулаки, чувствуя, как от напряжения сводит челюсть.
— Атаки Легиона распространяются по всему югу Мохаве подобно чуме. Эксперты утверждают, что потери в Серчлайте – это лишь начало, а гора трупов будет только расти…
В эфире замелькали кадры с ранеными бойцами, уничтоженными конвоями и лицами, покрытыми пылью и страхом. Экран заполнили крики обезумевших от горя семей.
— Наши войска, лишенные внятного руководства, раз за разом попадают под удары. О чем только думает генерал Ли Оливер? Тысячи молодых жизней приносятся в жертву в бессмысленных наступлениях…
И под конец – решающий удар: кадры с внушительным мужчиной в броне на самой передовой.
— Срочные новости… отважным репортерам удалось обойти информационную блокаду и впервые заснять генерала Легиона, возглавившего атаку. Как вы видите, лидер легионеров лично руководил штурмом города Нельсон. Прогнозы неутешительны: наших солдат ждет очередное поражение – еще одно из тех, что правительство попытается скрыть от общественности.
Изображение померкло, и следующий репортаж показал целое море людей, собравшихся у стен Сената.
— Снаружи тысячи протестующих требуют прекращения призыва. Новые сводки с фронта, полные ужасающих потерь, заставили народ призвать к немедленному завершению войны президента Кимболла.
Я в ярости схватил пульт и швырнул его в стену.
— Проклятье… проклятье… проклятье! — Все разваливается на куски. Журналисты кружат вокруг Сената, как гиены, сенаторы шепчутся у меня за спиной, требуя отставки, а люди на улицах вопят, призывая покончить с призывом и непосильными налогами. Я давал Оливеру все, что он просил, абсолютно все! А взамен он приносил лишь поражения. Жалкий никчема…
— …И все это ради того, чтобы выставить шефа Хэнлона в дурном свете той отчаянной авантюрой в Боулдер-Сити – и только потому, что Хэнлону досталась вся слава. А что сделал Оливер? Отправил рейнджеров в Баху гоняться за призраками, пока Легион захватывал дамбу и драгоценную воду… и теперь вот это. Как вышло, что никто ничего не знал?! — Закричал я, и голос мой эхом разнесся в тишине кабинета.
— Три года… всего три гребаных года, и эти фанатики из Легиона сменили мачете на силовую броню… а теперь у них даже винтокрылы появились. Одному богу известно, где они их достали. Мы с трудом сохранили несколько штук, когда взяли Наварро и изгнали Анклав, — пробормотал я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как в груди закипает ярость.
Звук телефона на моем столе прервал этот поток мыслей. Я тут же схватил трубку, и когда услышал голос на том конце, ярость вспыхнула с новой силой.
— Господин президент, — произнес Оливер так буднично, будто ничего не произошло.
— Наконец-то ты соизволил связаться со мной, Оливер, — выплюнул я. — Скажи-ка, какого черта я должен узнавать из прессы о том, что творится на фронте? А? Чертов идиот. Ты хоть понимаешь, в какое положение меня поставил? Сенаторы уже кружат стервятниками, требуя моей отставки. Они готовы перечеркнуть любые усилия по расширению Республики, и все из-за того, что ты не сумел разбить Легион у Дамбы.
Мой голос сорвался на крик, я едва сдерживал разочарование:
— Они ударили по нам у самой дамбы, а ты в это время позволил этим дикарям отступить, перегруппироваться… и вернуться сильнее, чем когда-либо. И что теперь? Теперь у нас нет ресурсов с дамбы, моральный дух войск подорван, и мы стоим лицом к лицу с Легионом, который ни капли не похож на то отребье, с которым мы сражались три года назад. Ты хоть осознаешь, какую катастрофу сотворил?
— Я знаю, господин президент… — ответил Оливер, его голос звучал тяжело и изможденно. — В Мохаве Легион кажется неостановимым. Они используют танки, бронетранспортеры, винтокрылы… даже силовую броню. Они полностью сменили стратегию, и мы столкнулись с силой, совершенно непохожей на ту, что знали прежде. Последние несколько часов Легион не прекращает давление. Я не спал несколько суток, но нам едва удается сдерживать их натиск.
Я слушал его отчет со смесью недоверия и тлеющей ярости. Республика платила кровью за его некомпетентность.
— Мы потеряли Нельсон, господин президент, а Лагерь Маккарран-Хоуп прямо сейчас находится под ударом. Похоже, Новак падет через несколько часов, а патрули Легиона уже видели неподалеку от Ниптона… В ближайшие дни мы можем полностью утратить контроль над всем Югом.
Я впитывал каждое слово Оливера, чувствуя, как ярость внутри меня разрастается огненным шаром. Республика расплачивалась за его бездарность, за его спесь и скудоумие – за то, что все мы недооценили этих варваров, считая их все тем же сбродом с мачете, что и три года назад.
— Наши потери продолжают расти, они чудовищны, господин президент. Легион сражается с такой координацией, которой наши призывники не могут ничего противопоставить. На каждого их бойца, которого нам удается сразить, приходится десять наших. А нехватка тяжелой техники… она очевидна. — Оливер сглотнул, и я почти воочию представил, как он побледнел, признавая это. — Мы не можем остановить эти проклятые винтокрылы, которые пересекают линию фронта и выполняют задания у нас в тылу, окончательно подрывая мораль и оборону. У нас просто нет средств противодействия.
Повисла долгая тишина. Напряжение в телефонной линии стало почти осязаемым, пока Оливер наконец не заговорил снова – на этот раз в его голосе прозвучали нотки, которые я слышал от него крайне редко.
— Мы стоим перед лицом тотальной войны, господин президент. Легион пришел за всем. Им нужна не только дамба или Мохаве… они хотят раздавить Республику. Я считаю, нам необходимо сосредоточить все силы на этом фронте, свернуть все остальные кампании и ударить по Легиону… всем, что у нас есть. Это наш единственный шанс.
Я слушал, стиснув зубы, чувствуя, как его просьба вихрем проносится в сознании, заполняя каждый уголок души сомнением и злобой.
— Нам нужно отозвать войска со всех границ Республики, господин президент. Мы обязаны мобилизовать каждую единицу техники, включая снаряжение, захваченное в Наварро и у Анклава. Без него нас неминуемо сомнут. Сейчас, пока мы еще удерживаем часть рубежей, самое время воспользоваться чрезвычайными полномочиями, дарованными Конституцией. Если мы этого не сделаем… Мохаве превратится в скотобойню для наших парней.
Тревога в его голосе была столь же явной, как и страх, затаившийся за словами. Я понимал: то, что он предлагает, – шаг колоссальный, почти немыслимый. Но он был прав: Легион перешел черту, и война оказалась на грани катастрофы.
— Готовь речь для Сената, Оливер, — тяжело вздохнул я. — Постарайся удержать фронт, пока я не выступлю. А после я сам займусь переброской всех второстепенных частей в Мохаве, — ответил я и бросил трубку.
Пару часов я провел за подготовкой краткой речи, стремясь сплотить народ против Легиона и одновременно нанести удар по тем сенаторам, что ратовали за мир с варварами или мою отставку.
Подписав указ о введении чрезвычайного положения, я созвал экстренное заседание Сената. Мне пришлось пробиваться к трибуне сквозь сотни репортеров, жаждущих урвать хоть слово, и ослепительные вспышки фотокамер.
Я поднялся на подиум, с каждым шагом ощущая давящий груз ответственности. В зале Сената воцарилась тишина; лица сенаторов и присутствующих граждан были обращены ко мне, светясь ожиданием и неприязнью. Снаружи толпа продолжала расти, тысячи голосов сливались в единый рокот, долетающий до стен Капитолия глухим эхом. Я глубоко вдохнул, позволяя торжественности момента заполнить зал, прежде чем начать.
— Сенаторы, граждане Республики, мы собрались здесь в критический час. Легион Цезаря наступает с решимостью, которую мы не можем игнорировать, с целью, что грозит уничтожить все нами построенное. Кто-то из вас ставил под сомнение наши действия, кто-то – саму эту войну, а кто-то даже мое лидерство. Сегодня я стою здесь, чтобы внести ясность, быть честным и просить вас поверить в ту цель, что объединяет нас всех.
— С тех пор как я принял на себя эту ответственность, я принимал трудные решения, и у каждого была лишь одна цель: защита и расширение Новой Калифорнийской Республики. Мы трудились и сражались ради того, чтобы построить дом, где наши дети смогут жить свободно, место, где правосудие и свобода станут фундаментом будущего. Но теперь эта мечта в опасности, а те, кто недооценивает угрозу Легиона, не понимают, какой ценой обернется подобное неведение.
— Это не тот Легион, что мы видели годы назад. Они эволюционировали. Это уже не просто фанатики с мачете; они оснащены танками, винтокрылами и силовой броней. Нам противостоит враг, обладающий ресурсами и беспощадной жестокостью, враг, действующий с точностью, с которой наши солдаты прежде не сталкивались. Серчлайт, Нельсон, Новак… каждое поле битвы напоминает нам о них – об их жестокости и способности адаптироваться, становясь сильнее. Они здесь не для переговоров; они здесь, чтобы поработить нас. Против такой угрозы у нас есть лишь один выход – сопротивление.
— Кое-кто оспаривал мое право использовать чрезвычайные полномочия, дарованные Конституцией, и я хочу, чтобы вы знали: это решение далось мне нелегко. Я взываю к ним сейчас, потому что того требуют обстоятельства. Мы обязаны сосредоточить все силы на едином фронте. Эту войну не выиграть колебаниями или сомнениями – только решимостью и единством. Легион перегруппировался и перевооружился, и чтобы ответить им, нам нужен каждый ресурс, каждый солдат, каждое оружие, которым располагает Республика.
— Да, это потребует колоссальных усилий, но это не просто война. Это крестовый поход против самой тирании. Это война всей Республики, война каждого, кто поклялся защищать нашу землю и наш народ. Здесь нет места моим амбициям или эго, как намекают некоторые; речь идет о защите дома, который мы с таким трудом восстанавливали из руин.
— Тем, кто потерял близких на передовой, тем, кто сомневается в цене этой войны, я скажу: свобода всегда требует жертв, и хотя цена высока, ценность того, что мы защищаем, безмерна. Тех же, кто ищет мира с Цезарем, я спрошу: какой ценой? Что мы отдадим взамен? Нашу свободу? Наше достоинство? Нет, это не выход. Альтернатива этому – лишь подчинение, рабство и смерть.
— Поэтому сегодня я призываю вас стоять твердо и не поддаваться сомнениям. Эта война – наше общее дело, и я обещаю вам: ни одно усилие, ни одна жертва не будут напрасными. Это не только моя битва. Это битва каждого из вас. Новая Калифорнийская Республика не склонит колен. Если падет один, сотни поднимутся на защиту нашего достояния. Сегодня нам как никогда нужны ваше доверие и ваше мужество, ибо только вместе мы победим. Вместе мы покажем, что ни один тиран, ни один захватчик не отнимет у нас то, что мы построили.
— Сенаторы, граждане, это наш момент. Республика устоит, и когда этот конфликт завершится, станет ясно: свобода принадлежит нам по праву, и никто никогда ее не отнимет.
Я закончил, позволяя своим словам эхом отозваться в зале. Я всматривался в лица собравшихся; в чьих-то глазах все еще читалось сомнение, но в других я видел решимость – тот огонь, который мне удалось разжечь.
http://tl.rulate.ru/book/120413/12513531
Готово:
