Том 1. Глава 5. Рейрин: Заполучить придворную даму (1)
Рейрин – у-ум – сладко потянулась, греясь в лучах солнца, льющихся с ярко-голубого неба.
– Какая перемена погоды после вчерашнего дождя. Идеальный день для сельского хозяйства! – со вкусом откинувшись назад, она приложила руку ко лбу козырьком и окинула взглядом грушевый сад.
То тут, то там на аккуратно возделанных грядках капельки росы, задержавшиеся на траве и листьях, отражали солнечный свет; весь грушевый сад словно сверкал. Даже лужи уподобились отражавшим небо зеркалам.
Со смены тел прошло уже четыре дня.
Если бы Рейрин могла описать эту жизнь одним словом, это было бы [наилучшая].
Пища и лекарственные травы растут с поразительной скоростью; изо дня в день с головой ухожу в полевые работ, но совсем не падаю в обморок; даже засиживаясь допоздна – никого не беспокою; еда очень вкусная… Можно ли мне и вправду быть настолько счастливой? – сложив руки перед грудью, в душе она вопрошала великого Бога-Прародителя.
Хоть она и пребывала в положении той, кого возненавидели и кому воздали по заслугам, прямо сейчас Рейрин была так счастлива, что ей даже было совестно перед Шу Кейгецу.
Начнём с того, что это здоровое тело было удивительно. Даже к небольшой тренировке Рейрин приходилось приступать с решимостью смертника, но это тело чувствовало лишь небольшую боль в мышцах и ничуть не сдавало позиций.
Возможно, дело ещё и в дыхательных техниках и использовании самолично составленных смесей лечебных трав, которые в своё время Рейрин разработала, дабы хоть немного снизить нагрузку на тело, но даже так Дева просто поражалась тому, насколько велика разница, когда множишь не на ноль, а на десять. Всего четыре дня выполнения привычных [небольших] упражнений и тренировок, – и Рейрин ощутила, как тело подтягивается на глазах.
Чем больше работаю, тем бодрее растут цветы и деревья и тем здоровее становится тело. Что за удовольствие наблюдать за всем этим… может, так и ощущается то, что в народе зовётся [достоинством мужчины]?.. – Рейрин с упоением уставилась на свои руки и ноги, которые теперь двигались на удивление легко и чётко.
Шу Кейгецу была одной из самых высоких Дев, и, быть может, стесняясь, что каждое её движение выходит уж слишком размашистым, в памяти Рейрин вечно сутулилась. И при этом носила лишь яркие одеяния, отчего впечатление производилось какое-то несуразное и непримечательное.
Однако, – с точки зрения Рейрин, – это была непростительная расточительность. Ей следовало бы вдоволь закалить свои длинные руки и ноги, щедро демонстрировать их гибкость и грацию. Здоровую красоту она почитала больше всего на свете, потому с блаженной улыбкой погладила через ткань слегка проступивший бицепс.
Мышцы. Вот она, сила.
Втайне она вынашивала честолюбивую месту однажды обзавестись и шестью кубиками пресса.
Но в ближайшие три дня они не появятся…
Период Имибараи составлял семь дней. Иными словами, через три дня Девичий двор будет вновь открыт. Тогда же с неё снимут домашний арест, после чего она, надо полагать, сможет встретиться с Шу Кейгецу, нет, точнее, с [Ко Рейрин].
Что же на уме у Кейгецу-сама? – Рейрин легонько нахмурилась.
На данный момент она не видела полной картины намерений Шу Кейгецу. Та позавидовала Рейрин, возжелала отобрать у неё положение и жизнь, но теперь, когда Рейрин сумела пережить церемонию Дзюдзин, что же она от неё хочет?
Коли она хотела заставить Деву замолчать, то должна быть неумолима в своих попытках лишить Рейрин жизни, но, по крайней мере с церемонии Дзюдзин, Рейрин более ни разу не подвергалась смертельной опасности. Возможно, она отказалась от идеи убийства и решила просто продолжать жить в чужом теле?
Или, если верить принесённым Лили слухам, [Ко Рейрин] со дня фестиваля Танабата всё время проводит в постели, так что ей просто не до нападений?
– Всё-таки без встречи с ней ничего не изменится… – пробормотала Рейрин себе под нос.
Она всё же, как-никак, пыталась добиться встречи с той.
Вот только даже вопреки оправдательному вердикту на церемонии Дзюдзин, в нынешних обстоятельствах было бы попросту немыслимо позволить [Шу Кейгецу] встретиться с [Ко Рейрин]. Точнее, до сих пор Деве не дали даже шанса объясниться с Благородной супругой Шу. Дворец Шуку по-прежнему игнорировал [Шу Кейгецу].
…Да. Верно. Я усердно пыталась, но мне пришлось сдаться, нет-нет, именно скрепя сердце и неохотно смириться с нынешней ситуацией. Да.
Настоящая Рейрин бы не отступила после одной-единственной попытки. Не получив ответа на своё письмо, писала бы снова и снова, а то и вовсе устроила бы засаду, выманивала всеми возможными способами.
И то, что она, воспользовавшись отсутствием ответа от Благородной супруги Шу на письмо с просьбой о разговоре, быстро смирилась со статусом-кво, объяснялось лишь одним: Рейрин очень полюбился нынешний образ жизни.
…Нельзя, Рейрин. Неважно, сколь сильно она сама того хотела, неправильно же навязывать это безнадёжное тело кому-то ещё. Как-никак, моё тело принадлежит не только мне. Я несу ответственность как Дева, многие придворные дамы поклялись мне в верности, и моя глубокоуважаемая Императрица, жареный картофель… неведомые мне виды лекарственных растений… вчера нашла кордицепс китайский, – только она отчаянно сложила вместе ладони, пытаясь вразумить себя, как в голову полезли посторонние мысли.
Ум, ум, – пока девушка мычала в борьбе с собой, со спины её окликнул недовольный голос.
– Чего мычишь с самого утра. Отвратительно, – ею оказалась Лили, потиравшая заспанные глаза.
– Ну и ну, Лили. Доброе утро. Ты сегодня рано встала.
– …Нет, не тебе говорить: это ты проснулась раньше придворной дамы, – в ответ на приветливую улыбку лицо той нервно дёрнулось. Поначалу Рейрин диву давалась её грубой речи, но в итоге эта экспрессивная девушка чрезвычайно пришлась ей по душе. Как-никак, жила она одна. Хоть ей и нравилось чувствовать себя свободной, но порой одолевало одиночество, и в такие моменты наличие собеседника могло хорошо скрасить обстановку.
Что ни говори, а последние четыре дня мы буквально делим с ней и стол, и кров.
В итоге Лили ела три раза в день вместе с Рейрин и ночевала здесь же, на этом складе. Нет, в первый вечер, поужинав жареным сладким картофелем, она единожды вернулась в комнату придворных дам, но глубокой ночью вновь прибыла на склад со своими пожитками.
… Девушка вновь и вновь утирала глаза сжатым кулаком, потому Рейрин продолжала упорно притворяться спящей.
Даже после того, как Лили окончательно поселилась на складе, она не пыталась расспросить её о случившемся. У неё были рыжие волосы – редкость для Империи Эи, и носила она одеяния тусклого кармина вопреки тому своему статусу личной служанкой… ну-у, в общем и целом, нетрудно было представить, в каком положении она оказалась.
Похоже, Лили и сама проводит свои дни с пользой, – Рейрин взглянула на задумчивую Лили, но та, ещё мгновение назад о чём-то задумавшаяся, быстро изменилась в лице и смущённо отвернулась. Возможно, думала о том, какой будет её сегодняшняя [безвозмездное услужение]? – А, ошиблась, не [безвозмездная услуга], а [издевательство], – она мысленно поправилась. Услышь это Лили, непременно бы страшно рассердилась.
Верно. Не то в отместку Шу Кейгецу, не то по чьему-то указу, но Лили что есть сил старалась притеснять Рейрин.
К примеру, бросала в грушевый сад кишащую жуками коробку, вонзала в подушку ножницы, а то и разливала по саду где-то собранные нечистоты. О таких рьяных действиях не помыслит ни одна старшая придворная дама, выросшая как девушка в коробке.
Вот только с точки зрения Рейрин всё выглядело так: подумав «хорошо бы немного обработать почву», она получила дождевых червей; подумав «хочу заняться шитьём» – получила ножницы; подумав «надо бы удобрить почву» – получила компост; служанка словно всякий раз только и делала, что радовала свою госпожу.
И это уже вошло в обычай этих дней: каждый раз, как Лили что-то делала, Рейрин поневоле кричала от радости, чем оставляла ту в полном остолбенении.
Нет, нельзя радоваться. Ведь она усердно трудится, не должна же я никоим образом попирать её усилия.
Члены дома Ко предпочитают трудолюбивых людей с внутренним стержнем. И пускай она от всей души желала поддержать старательную Лили, но испытывала вину за неспособность оправдать её ожидания даже надлежащим криком.
Было искренне жаль, но… признаться, она самую малость, но предвкушала её следующие попытки.
Вот бы в следующий раз мне предоставили кухонный нож или краску? – так и зудело внутри.
– …Эй, постой-ка. Ты сейчас подумала о чём-то нехорошем?
– Нет, вовсе нет. Просто смотрю на трудолюбивую тебя, Лили, и думаю, как же ты хороша.
Лили резко обернулась, Рейрин же покачала головой с серьёзным лицом. Она не лгала.
Решив, что если продолжать расспросы, скорее, неминуемо вылезет много чего лишнего, девушка покачала головой и живо сменила тему.
– Ну-ну, раз уж ты проснулась, Лили, давай позавтракаем. Сегодняшнее меню – сладкий картофель на пару в качестве основного блюда, жареный в масле батат в качестве главного блюда, жареный батат на гарнир, а чтобы дать отдых палочкам – жареный в масле батат.
– Да какой тут отдых для палочек! Всё тяжёлое! Всё из сладкой картошки!
Хоть девушка и попыталась огласить меню с улыбкой, яростная нападка той вынудила Рейрин печально нахмуриться.
– Как же так… а я с таким старанием готовила завтрак, думая, что не будет никого, кому этот список блюд не придётся по вкусу.
– Откуда у тебя эта слепая вера в клубни и масло!?
Разумеется, из прежней жизни Рейрин, когда ей редко доводилось такое есть.
С этим телом запах масла не обжигает грудь, а избыток соли не вызывает обморока… в таких случаях людям свойственно отворить настежь двери своих желаний, – ум, – внутренне глубокомысленно кивнула Рейрин и легко отмахнулась от воплей Лили.
– Да-да, не переживай. И там и там жареный сладкий картофель, но приправа для основного блюда и для закуски разная. В таких вещах я не допускаю промахов. Сейчас закончу последние штрихи, так что, пожалуйста, подожди немного.
– Ты вообще людей слушаешь!? – истошно завопила Лили, когда Рейрин проворно приступила к завершению меню на завтрак, прошмыгнув мимо придворной дамы.
Но увидев, как Рейрин обмотала руку большим листом и сказала: «оп-ля», с подозрением захлопнула рот.
– …Ты что делаешь?
– Тс-с. Дело требует осторожности, так что, пожалуйста, соблюдай тишину, – но Рейрин быстро её пресекла.
Тщательно прикрыв руки и ладони, она подошла к стене амбара, приглушая шаги. Подошла к месту, где стоял тяжёлый и прочный дзюбако – вероятно, служил для хранения продуктов.
– Чего ты так осторожничаешь…?
– Тс-с, – ещё раз шикнув на с подозрением расспрашивавшую Лили, Рейрин медленно подняла верхний ярус дзюбако.
Тут же взметнулся рой маленьких теней, и наблюдавшая со спины Лили взвизгнула: «хи».
Рейрин не обратила на это внимания, лишь осторожно передвинула ящик и какое-то время подержала его над заранее подготовленным горшочком.
Кап-кап, – словно заставляя ждать, густая золотистая жидкость медленно потекла из коробки и начала скапливаться на дне горшка.
– Что ты делаешь!?
– Собираю мёд.
Верно, в брошенном дзюбако возвели свой улей пчёлы.
– П… п-п-п, пчёлы! У, ужалят же…!
– Пчёлы-сан в верхней части улья занимаются исключительно производством мёда, поэтому ведут себя тихо. Пока не поврежу нижние уровни улья, нападать на меня не станут. …В теории, – в противовес с истошным криком побледневшей Лили Рейрин безмятежно улыбалась в окружении пчёл.
И в самом деле, стоило Рейрин медленно вернуть секцию на место, как пчёлы постепенно вернулись, будто следуя за своим домом; лишь когда последняя из них вернулась в улей через щель, Лили наконец выдохнула с облегчением.
– Поверить не могу… О чём ты только думала, засунув руки в улей…
– Ой, ты не любишь пчёл-сан, Лили? – Рейрин поклонилась коробке и сказала: «Благодарю за ваш чудесный дар», лишь после этого повернувшись к Лили. – А ведь и правда, до сих пор ты собирала лишь тех насекомых-сан, которые ползали по земле, вроде пауков-сан и многоножек-сан. Может, тебе не нравятся насекомые-сан с крыльями?
– Нет, при чём здесь крылья… Какая женщина будет любить пчёл!?
– Правда? Ну-у, раз уж ты об этом заговорила, из насекомых-сан мне нравятся скорее сверчки-сан, нежели пчёлы-сан…
– Сверчки? Ну-у, если сверчки… – услышав упоминание насекомого, по осени издававшего красивые звуки, Лили немного успокоилась и замялась.
Сверчки-сан, если их высушить и растолочь, отдают вкусом креветок. Если продолжу такой самодостаточный образ жизни, нужно будет как-нибудь начать их собирать. Да и в изготовлении лекарств их можно использовать.
Впрочем, разговор их, хоть и казался связным, на деле совершенно не клеился.
Однако Рейрин сейчас занимало совсем другое.
– А-а, какой красивый цвет…
Разумеется, мёд, который она набрала в горшочек.
Как и первая фракция дистилляции алкоголя, первая порция вылившегося из гнезда мёда была кристально прозрачной, без примесей крошек из улья или деревянного ящика.
А-а… вот бы, когда мёда наберётся ещё немного, взять какой-нибудь нож или другой острый предмет и отрезать от улья самую малость. И с хрустом разгрызть кончиками зубов – какой чудесный это был бы вкус, – Рейрин зачарованно уставилась на мёд. От одного только взгляда на густую однородную золотистую текстуру из-под языка набегала слюна, а стоило только представить сочившуюся сладостью белую кристаллизованную текстуру сот на её зубах, как сердце забилось чаще. – А ещё, а ещё, если мне удастся вытащить и самог гнездо, я бы с удовольствием попробовала приготовить из его выжимки пчелиный воск. Можно зажечь его на ночь и наслаждаться ароматом… или использовать в косметике… А-а, что за насыщенные дни мне предстоят…!
Когда она была [Рейрин], придворные дамы ни за что бы не потерпели такого занятия, как сбор мёда. Девушка и подумать не смела, что доведётся пережить новый опыт в этом заброшенном складе. И вновь Рейрин принесла свою благодарность этой пышной зелени.
Благоговейными движениями рук, будто бы обращаясь с драгоценностью, она подняла горшочек и перенесла его в ту часть грушевого сада, которую они отвели под кухню.
На камадо из камней, коими были выложены стены склада, был ровно выложены уже обжаренные клубни, исходившие едва заметными струйками пара. Рейрин осторожно опустила их в горшочек и обмакнула в мёд. Вязкое, янтарного цвета покрытие невыносимо пробуждало аппетит, словами не передать.
Она подозвала Лили, нервно на неё поглядывавшую, и улыбнулась с «А-ам».
За последние несколько дней Рейрин полностью покорила желудок Лили, и пускай её подбородок дёрнулся назад от зависшей под носом еды, в конце концов служанка робко приоткрыла рот.
Едва в рот ей забросили кусочек жареного батата, как Лили с негромким «М!» округлила глаза.
Рейрин, пришедшая в восторг от такой реакции, сама отправила в рот сладкую картофелину, которой предназначалась роль закуски, а затем с «М-м-м-м-м» обеими руками схватилась за щёки и радостно засучила ногами.
Не могу остановиться.
Первой ударила прямая сладость, от которой язык онемел.
А когда, наслаждаясь этим вкусом, она раскусила ещё горячий картофель, вместе с хрустящей текстурой во рту мгновенно растёкся богатый вкус масла и самой сладкой картошки. Не зря она с таким усердием обжаривала батат в масле садистски медленно, будто вываривая врагов своих родителей.
– А-а… счастье… – Рейрин осторожно утёрла уголки глаз, после чего ласково положила руку на грудь.
Что за эйфория наполняет её рот с самого утра. В сей жизни её больше не настигала тошнота, не приходилось ломать голову над подбором целых гор лекарств и не было забот о том, что доставит кому-либо беспокойство. За эти дни самой большой дилеммой, терзавшей Рейрин, было: «к жареному сладкому картофелю использовать соль или мёд?». К слову, теперь эта проблема была решена: добавила и то, и другое.
Нет, нельзя, Рейрин. Это тело принадлежит исключительно Кейгецу-сама, склад тоже хотелось бы попробовать подлатать…
Мне только кажется? Или скорость, с какой я поддаюсь искушению, день ото дня и правда лишь растёт?
Рейрин с трепетом окинула взглядом это место, переполненное соблазнами.
Сорняки, с которыми было покончено всего два дня назад, уже снова бодро пробивались сквозь почву.
Штукатурка склада отслоилась, обнажив содержимое с очень любопытными приёмами архитектуры Внутреннего двора.
Овощи, так и норовившие перезреть и лопаться спелыми плодами.
Прекрасная, что служанка вела с ней оживлённые беседы.
…Нельзя. Такое… ну как удержаться и с радостью не приложить свои руки…
Для полного заботливых личностей дома Ко видеть перед собой стройные ряды всего, что следует взять под своё крылышко, – зрелище, вызывающее исключительно чувство глубокого удовлетворения от предстоящей работы. Только и остаётся поверить, что во дворец Шуку прилетела утка, неся на спине не только лук-батун, но и кухонную утварь.
Первым делом нужно прополоть траву и укрепить недавно сплетённую травяную постель. Срезанные в первый день ветки как раз должны были как следует высохнуть, окурим их и используем дым для обеззараживания. Затем нужно заново сложить обрушившийся камень склада, а овощи… хм-м, а можно ли обработать их и законсервировать? Если что останется – передам на кухню дворца Шуку. А, или будет лучше попробовать сделать из бахчевых косметику? А ещё, а ещё… – желанные дела всплывали в голове одно за другим, и стоило только подумать, что у неё хватит сил всё это доподлинно [осилить], как возбуждение стало уже не остановить.
Рейрин отчаянно ругала свои щёки, по которым расплылась бы широкая улыбка, стоило бы хоть немного расслабиться, но всё равно не сумела сдержать просачивающийся смех и продолжила готовить завтрак в превосходном настроении.
Чёрт… да что не так с этой женщиной, – Лили же, напротив, в боевой готовности смотрела на улыбавшуюся, но вместе с тем совершенно загадочную девушку.
Да, улыбавшуюся.
Невероятно, но эта женщина… та, кто должна была быть Шу Кейгецу, неизменно кротко и безмятежно улыбалась.
Разве может человек так сильно перемениться…?
Шу Кейгецу, которую знала Лили, была образцом [неприятного человека]. Льстила вышестоящим кошачьим голоском, но видя тех, кто ниже её по положению, пинала без колебаний. Она постоянно придиралась к слабостям оппонентов, а стоит только чему-то прийтись ей не по вкусу, как тут же заходилась визгом и начинала швырять вещи. Саму Лили она как-то облила холодной водой в стужу, а ещё имелся прецедент, когда ей приписали несуществующую кражу и едва не выдали Шукан.
И при всём при этом – что насчёт женщины напротив?
Она встаёт на восходе раньше собственной придворной дамы, старательно приводит в порядок грушевый сад, радуется каждому распустившемуся цветку и даже усердно пытается проявлять заботу о Лили.
Послушать только это – и кажется, будто она изменилась сердцем и душой, став добродетельным человеком, но было в том что-то странное. На днях, к примеру, деловито запустив руку в коробку с насекомыми и сортируя их, Дева даже всерьёз склонила голову: «Хм-м, коробок не хватает, может, стоит поселить многоножек-сам вместе с пауками-сан?». Лили не смогла не выпалить:
– Ты что, Кодоку делать собралась!? – и тотчас вклинилась.
Она и сама понимала, что тон неподобающий для разговора с Девой, но Лили сочла его вполне естественным, ведь речь о той, кто не только был злодейкой, так ещё и постоянно делал и говорил то, от чего хотелось взвыть.
К тому же она оказалась невероятно жадной до еды. Кажется, ей особенно нравилось жареное, и каждый день она что-то жарила в масле и кивала с мокрыми от слёз глазами, с чувством приговаривая и кивая: «Вкусно, вкусно».
К примеру, вчера…
– Знае-ешь, Лили, ты ведь в периоде активного роста, так что можешь съесть большой кусочек картофеля, – она протянула ей большую половинку жареного клубня, но выражение лица было до того скорбным, что Лили в итоге взяла меньшую часть. При виде того, как щёки девушки тут же залились румянцем, словно она была тронута до глубины души, и как она раз за разом выражала свою благодарность, Лили поневоле подумала: «А она, пожалуй, может быть вполне милой?», но нет-нет, нынешняя Шу Кейгецу – уже не Шу Кейгецу.
Кто же это тогда? – она решительно не понимала, каков ответ.
Женщина, говорящая изысканным слогом, кроткая, но при этом дерзкая и жадная до еды. Никогда прежде она не встречала подобного человека.
В тот день Лили смогла лишь вновь прийти к тому же выводу: должно быть, она сошла с ума в тюрьме.
И Лили до сих пор ведать не ведала, как мучить потерявшего рассудок человека.
– Ой, Лили. Подол твоего одеяния обтрепался. Дай его мне, я зашью.
– …Обойдусь. И вообще, ты зачем проклятую куклу вместо игольницы приспособила! Жуть какая-я!
– А, прости! Просто оказалась такой удобной, вот и как-то невольно, – собеседница, живо бросившаяся доставать швейный набор, в руку взяла ту самую проклятую куклу с иглами по всему телу, которую Лили подсунула ей два дня назад.
Вот как это назвать!?
Заслышав непроизвольный крик отправительницы куклы, Дева будто бы в панике перевернула куклу и начала переставлять иголки.
– Всё в порядке. Смотри, если воткнуть их в спину и плечи, будет похоже на модель для иглоукалывания…
– Не будет! – вскрикнула Лили.
Какого чёрта. Я ведь затеяла издевательства над ней в качестве мести, но в последнее время это всё больше похоже на пустую трату времени и сил. Думала, сумею получить одеяния белой крысы, всего-то попытав ненавистную мне женщину, но, может, работёнка того и не стоила? – совершенно вымотанная с самого утра, она испустила она унылый вздох, и плечи собеседницы вдруг поникли в извинении.
– Прости. Я знаю, что у тебя, Лили, множество своих обстоятельств. По правда говоря, я и сама подумываю, что следовало бы ответить на твои старания кровохарканьем или кровавыми слезами ужаса, но как-то не выходит…
– Нет… после твоих слов моё положение кажется совсем безнадёжным… – она снова вздохнула, окончательно растеряв боевой дух, и девушка с лицом Шу Кейгецу робко заговорила.
– В таком случае, почему бы не прекратить подобные безвозмездные ус… то есть, издевательства? Ты очень пылкая, твёрдая духом служанка, не жалеющая стараний. Не будет ли тебе по сердцу в полной мере проявить эти добродетели и отдать всю себя надлежащей работе в качестве придворной дамы?
– … – Лили серьёзно всмотрелась в лицо собеседницы. Впервые её хвалили вот так в лицо, и речь не только о Шу Кейгецу.
Не в силах принять её прямолинейные слова, служанка инстинктивно от них отмахнулась.
– …Ну и что это, – беспокойное чувство в сердце было отвратительным. Эта женщина не должна была так будоражить её чувства. – Столько высмеивала, а теперь вздумала хвалить – чего ради?
– Это…
– Что ещё за «отдать себя надлежащей работе» – как будто это не тебя касается. Мне было велено присматривать в этой халупе за женщиной, которую, по сути, объявили преступницей… Не ты ли втравила меня в это так называемое [ненадлежащее] положение!? – Лили тыкала в неё пальцем, гневно прожигая взглядом, и разум вдогонку согласился: Так оно и есть.
Ненавижу эту девку. Ненавижу её. Эта женщина заставила меня столько страдать, так что это вполне заслуженно.
Да и вообще, хоть благодаря удачному стечению обстоятельств и расположению склада удалось не умереть с голоду, признаться, без помощи Гайо они бы попросту не смогли наладить здесь жизнь. Чтобы хоть как-то гарантировать собственное будущее, Лили непременно должна была загнать эту женщину в угол и заполучить одеяния цвета белой крысы.
– Говоришь мне делать свою работу, но, если буду служить тебе со своей искренностью, ты меня вознаградишь? Не вознаградишь ведь? Или что, гарантируешь мне статус и жалование как личной служанке?
– Это… Нынешней мне нечем тебя одарить…
– Вот видишь? Тогда перестань пустомелить! – выплюнула придворная дама на повышенных тонах, и собеседница поджала губы и потупила взгляд.
Увидев в её глазах отчётливо проступившую боль, Лили отвернулась.
Выходило так, будто она одна безжалостно измывалась над человеком.
Нет. Я не виновата. Я всего лишь мщу той, кто причинил мне боль, – безотчётно внушая себе это, она вдруг осознала, о чём сейчас думала, и опешила.
Раз приходится себя заверять… выходит, её настоящие чувства были иными?
– Лили, куда ты!? Завтрак ведь ещё…
– Заткнись! – не в силах поверить, что за считанные дни позволила себе так сильно размякнуть, девушка резко бросилась прочь.
Но, хоть и выскочила она сломя голову, во дворце Шуку не было ни единого места, где она могла бы найти покой.
Ноги Лили неизбежно привели её к общей территории – Девичьему двору. Сейчас, на время Имибараи, дворец обезлюдел, что делало его идеальным местом, где могла бы притаиться одинокая придворная дама.
Но стоило Лили нетвёрдым шагом подступить к Девичьему двору, как её снова окликнул голос.
– Ой. Как раз вовремя. Стой.
Обтянутый тонким шёлком круглый веер, одеяния цвета неотбелённого шёлка. Это была Гайо, старшая придворная дама дома Кин.
Доклад должен был состояться вечером. Опешив от встречи в неожиданный час, Лили торопливо упала на колени. Пришлось встать аккурат на залитое водой место – подол одеяний тут же промок.
– Гайо-сама, рада видеть вас в добром…
– Лили. Я разочарована в тебе, – но эти слова, брошенные прежде, чем она закончила приветствие, вынудили служанку задохнуться.
Лицо собеседницы скрывал тонкий шёлк, за которым ничего нельзя было разглядеть, и всё же от него веяло леденящим душу присутствием при взгляде на служанку сверху вниз.
– Я верила твоим ежедневным отчётам и давала рис, но, как я слышала, что Шу Кейгецу со смехом проводит всё своё время на складе. Прачки вовсю об этом сплетничали.
– Эт… то…
Низкоранговые придворные дамы, разносящие бельё, регулярно вхожи в каждый закоулок на территории дворца, и общая зона для стирки позади дворца – не исключение. Должно быть, одна из этих дам увидела Шу Кейгецу, пребывавшую в бурном восторге от находки – удивительной лекарственной травы, чем и распустила слух.
– Как может человек, которому подбросили жуков и проклятых кукол, которому в подушку вонзили ножницы и разбросали по грушевому саду нечистоты, так беззаботно смеяться? Ты, как погляжу, лгала мне?
– Нет! Нет, ошибаетесь. Я правда всё это сделала. Клянусь именем великого Бога-Прародителя! – Лили отчаянно цеплялась за неё. Она никак не могла позволить сейчас перекрыть себе путь к белой крысе.
– Хо-о, клянёшься? Ты в самом деле отбросила всю свою верность к дому Шу?
– Несомненно.
– То есть твоё сердце не смягчилось по отношению к Шу Кейгецу?
– Разумеется, – ответила она без заминки, и Гайо смолкла, словно ненадолго задумавшись.
Наконец она медленно открыла рот:
– Так и быть. На сей раз я закрою глаза.
– Б… благодарю вас.
– Однако, – но тут Гайо пошарила в рукаве, вытащила что-то и бросила Лили.
Тяжёлый короткий клинок в чёрных ножнах.
– В следующий раз мне нужны доказательства. Используй это.
– П-простите, но… для чего?
Хоть она и ранее прикасалась к иголкам да ножницам, но оружие держала в руках впервые.
Лили нервно сглотнула от грубого, пугающе реалистичного ощущения прикосновения, а женщина в одеяниях цвета неотбелённого шёлка раздражённо вздохнула.
– Что ж. Придумать для чего – твоё дело. Делай что пожелаешь. Пока при тебе доказательства, кои можно предъявить Сейке-сама. Будь то одежда, волосы, да хоть сердце. Режь всё, что душе угодно.
– Но… – Лили подняла окаменевшее лицо. – Издевательства и, это… убийство – совсем разные вещи. Вы велели дать офицерам Шукан мелкую взятку, но, если клинок коснётся тела Девы, пусть и такой, ситуация будет совершенно иной. Меня просто казнят.
Даже сейчас, в попытках извести Шу Кейгецу, Лили держалась той черты, не пересекая которую смогла бы обеспечить собственную безопасность. Уровень опасности словесных оскорблений и вандализма был намного ниже, чем у нанесения вреда самой Шу Кейгецу.
Однако Гайо резко парировала:
– И что с того?
– Э…?
– Ты совсем не понимаешь своего положения, как погляжу-у, – выглядывавшие из-за округлого опахала алые губы вдруг изогнулись в улыбке. Улыбке, преисполненной презрения от начала и до конца, какую часто доводилось видеть во дворце Шуку. – Едва ты приняла шпильку, как твоя жизнь оказалась в моих руках. Если скажешь, что не сможешь, мне придётся просто сдать тебя Шукан. За кражу шпильки клана Кин. Я – носитель одеяний цвета неотбелённого шёлка – и ты – тусклый кармин, да к тому же чужеземка. Ясно как день, кому Шукан поверят больше.
– Как же…
– Неужели ты в самом деле думала, что я дам тебе одеяния цвета белой крысы? Такое отродье как ты, дочь танцовщицы, годное лишь мужчин соблазнять, – не смеши меня.
От безжалостных слов Лили побелела лицом.
– Ну, до вечера.
– Пожалуйста, подождите…
Стоило Лили в отчаянии вцепиться в подол дзюкуна Гайо, когда та попыталась развернуться на каблуках, как.
…Бам, – получила пинок без колебаний. Грязная туфля толкнула служанку в грудь, отчего та с огромной силой упала навзничь. Брызнула дождевая вода, и грязь плеснула на щёки девушки.
– Будь добра не трогать меня. Кормёжку получишь после того, как выполнишь свою работу, крыса-сан, – пропев вкрадчивым голосом напоследок, Гайо на сей раз действительно покинула её.
Лили оцепенело смотрела ей вслед.
＊＊＊
– Сделай уже что-нибудь с этим скучным лицом, а, Шин’у? – в голосе окликнувшего его мужчины слышался вздох, и Шин’у встрепенулся и поднял голову.
По ту сторону его взгляда посреди коридора стоял благородный муж… Гёмей, нарочито – боже-боже – пожавший плечами. Он был облачён в хобуку, отличный от того под случаи государственных дел, и смеривал мужчину расслабленным взглядом. Вопреки сказанному, на лице Принца играло весёлое выражение, что, тем не менее, не помешало Шин’у проворно опуститься на одно колено.
– Мне нет оправдания. Ввиду того, что я был вынужден изо дня в день сопровождать Вас во дворец Коки, сам того не желая, дал скуке проступить на своём лице.
– Не стоит подпускать в голос извиняющийся тон, затевая ссору. Я ведь поведусь, – в ответ на раздражающе безразличное заявление Гёмей парировал, будто опешив. Отношения Наследного Принца и командующего Шукан… учитывая, что они единокровные братья, их разговор можно было назвать удивительно непринуждённым. Если верить словам Гёмея, Шин‘у – один из его [близкого круга людей].
Наследный Принц Империи Эи, Эи Гёмей, преуспел как в науках, так и в боевых искусствах, был справедлив и беспристрастен. Принц среди Принцев, одарённый мужественным ликом и широтой души. Говорят, в миг его рождения по столице прогремела драконья ки, его царственная внешность завоевала сердца всех женщин вокруг, а многих мужчин он вынудил проникнуться к себе уважением, но подобная среда в конечном итоге лишила его всякого интереса к людям.
Ему, как говорится, всё было пресно. Всё доставалось слишком легко.
Скажи это кто другой, и Шин’у бы нахмурился, сочтя подобное [высокомерием], но, прожив несколько лет рядом с Принцем в качестве его единокровного брата, он сумел в какой-то мере понять его чувства. На самом деле, беда была в том, что люди вокруг Гёмея были слишком им одержимы.
К примеру, когда женщины его возраста видели Гёмея – даже придворные дамы низкого ранга, – не могли сдержать благоговейного вздоха. Учёные теряли дар речи перед его умом, военачальники восхваляли его превосходные боевые искусства, и даже евнухи наперебой стремились привлечь его внимание.
Его мать, Императрица Кеншу, поручила даосу осмотреть своего сына, и тот заявил, что в результате смешивания в нём крови всех Пяти Домов Гёмей был одарён могучим благословением Бога-Прародителя. Его превозносили: воистину дух великого Монарха и, что бы ни делал, непременно добьётся величия, отчего кругом ликовали, но сам виновник торжества, похоже, был омрачён услышанными словами.
Чего. Раз так, то, что бы я ни сделал, всё одно? – сказал он.
Отец Гёмея, Император Гэн’ё, нёс в себе густую кровь дома Ген и являл собой человека хладнокровного, отражавшего тем самым свою родовую предрасположенность к элементам войны и воды. С другой стороны, мать Гёмея, Кеншу, происходила из дома Ко, покорителей земли, превыше всего любивших тяжкий труд и испытания.
В Гёмее, сочетавшим и то и другое, душа жаждала поприща, где он смог бы в полной мере проявить свои способности, но у того, кто с самого начала имел в своих руках всё, и даже больше, итогом стали депрессия и холодный взор на всех, кто так и льнул к нему со всех сторон. В его глазах женщины со сладкими голосами, равно как и охотно гнущие колени вассалы, были подобны безликим куклам. Потому он и был способен судить их справедливо, не отдаваясь во власть эмоций.
Но, с другой стороны, он также являл собой человека, испытывавшего сильную привязанность к тем, кого некогда принял в своё сердце.
Возможно, причина была в том, что Шин’у пришлось жить в столь суровых условиях – рано остался без матери, перебрасывался от одного вассала к другому, был отослан на поле брани, – но с самого детства он отличался отрешённостью, вот только Гёмей при виде него…
– Мне нравятся эти глаза, как у дохлой рыбы, – по какой-то причине проникся симпатией.
Согласно его же словам позднее, в тот момент в Гёмее проснулась текущая в нём кровь Ко, что любит заботиться о других.
Как бы то ни было, вопреки статусу единокровного брата, которого, как правило, все пытались устранить, Шин’у попал в великую милость Гёмея, и даже несмотря на то, что Шин’у был вытеснен во Внутренний двор командиром, с коим не сумел сладить на войне, ему было обеспечено надёжное положение и сохранение мужских функций. Статус командира Шукан таков, что ему позволено было пожаловать императорскую супругу низшего ранга.
Впрочем, ровно поэтому меня и использовали по полной.
Гёмей благоволил Шин’у, но не терял головы и не забывал использовать его, дабы судить женщин. Также он ценил мастерство Шин’у: всякий раз, как посещал Внутренний двор, погонял его в качестве своего сопровождающего.
Сегодня его вызвали сопровождать в визите к Ко Рейрин, что была всё ещё прикована к постели из-за болезни. Так как подарков он взял с собой много, главной ролью командира было нести поклажу.
Ввиду того, что был вынужден нести горы вещей, так ещё и под сладкий шёпот единокровного брата, Шин’у не сдержал своего негодования и в конце концов в знак протеста повысил голос.
– Думаю, Вам нет нужды навещать её каждый день.
– Что ты такое говоришь. Как я могу не навестить драгоценную Деву, вошедшую во дворец ради меня? – сказал он как само собой разумеющееся, но будь на её месте любая другая Дева, и он бы не то, что навещать её не стал, но даже письма с соболезнованием не написал. Вот до какой степени Гёмей неприкрыто любил Ко Рейрин.
– И тем не менее необязательно навещать её изо дня в день. Коли Вы так томитесь от безделия, я передам гражданскому чиновнику Косай-доно прибавить Вам государственных дел.
– Эй, да брось. Продать своего единокровного брата демону – в тебе не течёт ни капли человеческой крови? И вообще, что ещё за безделие, у меня в запасе времени меньше четверти стражи. Не мелочись.
Косай был госслужащим, что ведает в основном финансами, и пускай был чрезвычайно талантлив, небезызвестна его безжалостность в поручении политических дел, не обходил он стороной даже членов императорской семьи. Гёмей повёл плечами и состроил картинно испуганный вид, но Шин’у, разумеется, знал, что то было лишь притворство. Ведь, дабы умудриться выкроить короткое время на встречи в своём и без того плотном графике, Гёмею приходилось выполнять гигантские объёмы работы с опережением.
То ли восхищаться способностями Гёмея, то ли дивиться обаянию Девы, вызвавшей в нём столь жаркое желание с ней встречи, – тут было над чем поразмыслить.
– Я полагал, Вашему Высочеству не то чтобы по нраву мягкие и миловидные женщины, но Ко Рейрин-доно, должно быть, оказалась настолько особенной?
– Хо-о. Полагаешь, Рейрин просто миловидная женщина?
В конце концов Шин’у пробормотал кое-что под нос с оттенком ворчания, и Гёмей в ответ вскинул брови. В его тоне играло некоторое веселье.
– Она, знаешь ли, женщина из дома Ко с крепким стержнем. Лет пять назад, кажется, когда нас впервые представили друг другу, она оказалась первой, кто не залился румянцем. Не стоит тебе её недооценивать.
Пять лет назад ей было всего десять или около того. Так и хотелось возразить, что она просто ещё не созрела для любви, но нет, правда в том, что в случае Гёмея уж слишком редко когда девочка, какой бы юной она ни была, не посылала ему любовный взгляд. Нетрудно было понять, пускай отчасти, почему от одного лишь этого поступка Гёмей впустил Ко Рейрин в свой [близкий круг людей].
– Хоть и слаба здоровьем, но всячески старается не дать окружающим об этом догадаться – это по-своему трогательно. Когда вижу её, чувствую, как во мне кипит кровь Ко, и хочется всячески любить её и баловать.
– Так ли это, – однако Шин’у поддакнул небрежно.
Отличавшаяся примерным поведением Ко Рейрин, по сути, не имела точек пересечения с Шукан. В лучшем случае виделись разве что во время церемоний, но в то время Гёмей неотлучно был при ней, ввиду чего Шин’у неоткуда было знать об упомянутой Принцем [сути Рейрин]. А значит, в глазах Шин’у Ко Рейрин была просто изящной и нежной женщиной – такой, какой она выглядела.
Разве такая женщина обычно не считается желанной?
И потом Шин‘у легкомысленно пропустил мимо ушей слова Гёмея, продолжавшего в отличнейшем настроении сыпать словами. То ли потому, что до смерти испугалась по время празднования Танабата, то ли потому, что жар был слишком тягостен, но последние несколько дней она, против обыкновения, ластится. Я несказанно этому рад, – со смехом признавался Гёмей.
– Не поддаваться драконьей ки и не вешается мне на шею – в этой невинности и прелесть Рейрин, но дорогой сердцу женщины всё же хочется касаться. Она, кого до сих пор не трогали никакие сладкие шёпоты, теперь прижимается ко мне со слезами на глазах. Это непреодолимо, – он оглянулся в сторону дворца Коки, и его облик был воплощением влюблённого мужчины.
Шин’у невнятно забубнил, не зная, как и поддакивать, и Гёмей вздохнул с «ну и ну».
– Какая тоска. Неужели у самого нет женщины-двух, к кому сердце лежит?
– К сожалению. Должно быть, во мне сильна кровь дома Ген, славящегося хладнокровием.
Мать Шин’у была чужестранкой. Из крови пяти семей, похоже, в нём самом наиболее сильно проявилась та, что от его отца, Гэн’ё – кровь клана Ген.
Однако, услышав его ответ, Гёмей лишь весело тряхнул плечами:
– Да что ты говоришь. Тогда тем более должно быть интереснее?
– Ха?
– Вода, конечно, гладью лежит, но порой бушует и смывает плотины. Люди из дома Ген обычно равнодушны, но, коли повезёт с партнёром, они будут любить и ненавидеть яростнее людей дома Шу. Едва представлю, как настанет миг, когда вечно скучающий ты потеряешь душевный покой и будешь растерянно метаться, как прямо-таки сгораю от нетерпения.
Шин’у пожал плечами, не в силах поверить в с усмешкой ему напророченное. За вычетом Гёмея, Шин’у до сих пор знавал лишь тех, кто либо трепетал перед ним, либо сторонился его, либо вовсе строил глазки. В то, что кто-то подобный сумеет тронуть его сердце, решительно не верилось.
А-а, но, – вдруг в его голове всплыл образ одной женщины.
http://tl.rulate.ru/book/104313/4725489
