Густой туман, точно липкий саван, окутывал деревья и пеленал изнуренное тело Цинь Лана. Каждый вдох холодного, влажного воздуха отзывался в легких жгучей болью. Рана на руке из-за непрерывного бега и постоянного напряжения садняще ныла, напоминая о недавней кровавой бойне. Оборвавшийся предсмертный крик Криса у входа в шахту и брошенное на землю месиво из плоти и крови ледяным резцом врезались в память, выметая из головы последние крупицы пустой надежды.
Путь назад отрезан, товарищи мертвы. Теперь он – последняя разумная, отчаянно борющаяся за жизнь добыча в этом кровожадном лесу.
Но он не просто добыча. Он – Цинь Лан, в чьих жилах течет кровь предков, веками выживавших среди опасных гор и коварных вод. Страх спрессовался в твердое ядро на самом дне его сердца. Его поддерживали лишь инстинкт самосохранения и отчетливое понимание: нужно разгадать этот лес, понять правила, по которым живут местные выродки, иначе безумное бегство рано или поздно закончится полным истощением сил и смертью.
Он уходил от шахты не вслепую. Оценивая рельеф местности, чтобы избегать натоптанных звериных троп и низин, подмечая смену растительности в поисках относительно сухой возвышенности с хорошим обзором, и полагаясь на почти звериную интуицию, Цинь Лан пробирался на северо-восток. Дождь утих, но лесная почва оставалась топкой, и каждый шаг требовал колоссальных усилий. Ему жизненно необходимо было отыскать убежище – место, где можно на время укрыться от внешних угроз, перевязать рану, восстановить силы и спокойно обдумать дальнейшие действия.
Сквозь густой туман сумерки сгущались все быстрее, предвещая наступление второй ночи. Следовало найти укрытие до того, как тьма окончательно поглотит лес.
Когда он уже почти отчаялся и готов был взобраться на какое-нибудь раскидистое дерево, чтобы провести там ночь, на самом краю чащи проступили неясные очертания. Силуэт не походил на обычный ствол – в нем угадывалась угловатая, явно рукотворная конструкция.
Встрепенувшись, Цинь Лан осторожно двинулся вперед.
Перед ним стояла избушка. Точнее то, что от нее осталось.
Строение сиротливо ютилось на небольшой ровной полянке. Вокруг тянулся грубый дощатый забор, почти полностью сгнивший и повалившийся на землю. Сама избушка тоже изрядно пострадала от непогоды: бревенчатые стены перекосились, покрывшись мхом и плесенью, а провалившаяся наполовину крыша обнажала черные стропила, напоминающие ребра обглоданного чудовищем скелета. Покосившаяся оконная рама сияла пустотой – стекла давно вылетели. От всего дома веяло застарелой сыростью, гнилью и тленом.
Судя по всему, это была заброшенная сторожка лесничего или жилище кого-то из первых поселенцев, построенное так давно, что дикая природа уже успела заявить на него свои права.
Опасность здесь шла рука об руку с возможностями. Сторожка могла оказаться пустой или таить в себе скрытые угрозы вроде логова дикого зверя. Но в то же время она давала надежную крышу над головой, что куда лучше ночевки под открытым небом. К тому же в заброшенном человеческом жилье всегда оставался шанс отыскать полезные вещи или даже… информацию.
Цинь Лан не спешил заходить внутрь. Укрывшись за поваленным забором в густых зарослях сорняков, он битых двадцать минут внимательно изучал обстановку. Он осмотрел влажную землю: попадались следы мелких лесных обитателей, кое-где виднелся помет лисицы или енота, но никаких ужасающих трехпалых отпечатков не было. В воздухе пахло лишь прелой древесиной и сырой землей – характерный смрад, исходивший от выродков, отсутствовал.
Пока безопасно.
Лишь после этого он бесшумно приблизился к хижине. Приоткрытая дверь под давлением кончика его охотничьего ножа противно заскрипела, и этот звук далеко разнесся по мертвой поляне.
Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахах пыли и застоялой плесени. Комнатушка была совсем крохотной – все как на ладони. Посреди нее высился полуразрушенный каменный камин с давно остывшей золой. На полу валялись сломанные деревянные стулья без ножек и спинок. Рядом лежала перевернутая расколотая столешница. В углу сиротливо громоздилось какое-то истлевшее тряпье неопределенного цвета и несколько пустых, покрытых ржавчиной консервных банок. На противоположной стене, слишком далеко от двери, чтобы разглядеть детали, висело еще что-то.
Цинь Лан не стал очертя голову бросаться внутрь. Застыв на пороге, он подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и затаил дыхание, прислушиваясь. Слышался лишь заунывный свист ветра, гулявшего сквозь дыры в крыше.
Он вошел, ступая бесшумно и держа охотничий нож наготове. Первым делом он осмотрел пространство за камином и темные углы, чтобы исключить засаду, и лишь после принялся за планомерные поиски.
Ящики поваленного стола оказались пустыми. Ржавые банки не таили в себе ничего, кроме въевшейся окиси. Истлевшее тряпье рассыпалось в труху при первом же прикосновении.
Тогда он перевел взгляд на стену. Там висело несколько предметов: источенная коррозией лесорубская секира с давно сгнившим топорищем, прибитая к доскам пожелтелая, полуистлевшая карта с закрученными краями и стертыми контурами, а также… чучело оленьей головы.
Чучело сохранилось лучше всего, но выглядело на редкость жутко. Из его пустых глазниц давно исчезли стеклянные зрачки, облезлая шерсть покрылась толстым слоем пыли и паутины, однако сама голова почти не пострадала от времени. Раскидистые рога оленя имели странную, неестественную форму: левый и правый заметно различались, а один из отростков был словно намеренно стесан. На этом плоском срезе какой-то темно-красной краской – возможно, кровью – был небрежно выведен кривой символ.
Цинь Лан подошел ближе. Знак напоминал перечеркнутый круг или какое-то примитивное клеймо. Сердце его забилось чаще: этот рисунок разительно отличался от изящного облачно-грозового узора на его фамильной нефритовой подвеске. Он был грубым, варварским и нес в себе неприкрытую угрозу. Метка ли это выродков или наследие какого-то древнего первобытного культа?
Не прикасаясь к чучелу, он просто запечатлел очертания знака в памяти.
Затем он обратился к старой карте. Она сильно пострадала от сырости, чернила во многих местах расплылись, но очертания местности все еще угадывались. На ней были нанесены тропинки, ручьи и горные гряды, и некоторые маршруты частично совпадали с теми, что показывал их сломанный GPS-навигатор. В углу карты красным карандашом, чей след выглядел заметно свежее старых чернил, была обведена область, рядом с которой едва читалась надпись: «… Запретная зона… Не входить…»
А в самом центре этого красного круга угадывался простой набросок, похожий на три наложенные друг на друга горные вершины.
Трехвершинная гора? Цинь Лан вспомнил, что натыкался на это название, когда изучал маршрут похода. В официальных справочниках информация о ней была скудной и туманной: упоминалось лишь, что это нетронутая заповедная зона, закрытая для посещения.
Неужели… логово выродков находится как раз в этой «запретной зоне»?
Карта наверняка устарела, но все же представляла огромную ценность как ориентир. Цинь Лан бережно снял ее со стены и, стараясь не порвать хрупкую бумагу, аккуратно сложил и спрятал в потайной карман рюкзака.
Поиски продолжились. За покосившимся комодом у камина он обнаружил плоскую металлическую коробку, покрытую ржавчиной. Замка на ней не было, но крышка притерлась намертво. Пришлось поддеть ее лезвием ножа.
Внутри не оказалось ни еды, ни оружия. Лишь горстка хлама: заржавевший компас со сломанной стрелкой, несколько старых винтовочных патронов с позеленевшими от окисла латунными гильзами и тонкая тетрадь, завернутая в промасленную ткань.
Дневник!
Сердце Цинь Лана забилось чаще. Он взял блокнот – благодаря брезентовой обертке бумага не сгнила окончательно. Твердая обложка была совершенно чистой. Сделав глубокий вдох, он перевернул первую страницу.
Пожелтевшие листы крошились под пальцами. Написанный чернильной ручкой текст был неразборчивым, а сами чернила давно выцвели, но разобрать написанное все еще представлялось возможным. Это походило на рабочий журнал или личный дневник.
«… Октябрь 1953 года. Обычный обход перед тем, как снегопад отрежет путь через горы. Ручей на западе сменил русло, нужно заново расставить метки. Дичи мало, пару раз видел волчьи следы».
Вполне будничные записи – обычные трудовые будни егеря или охотника.
Цинь Лан быстро пролистывал страницы. Записи повторялись: погода, дичь, расчистка троп. Но ближе к концу почерк резко изменился – стал торопливым, неровным, местами прерывистым, выдавая нарастающую тревогу автора.
«… Июль. Чертовщина какая-то. Добычу в капкане разорвало на куски, но это не волк и не медведь. Будто… голыми руками разодрали. Пропал запасной топор».
«… Август. Ночью слышал странные крики. Ни на одного зверя не похоже. То ли человеческий смех, то ли плач. Том – судя по всему, второй егерь – божился, будто видел у кромки леса какую-то здоровенную тварь, то ли обезьяну, то ли человека. По-моему, он просто перебрал».
«… Сентябрь. Нет, Том не пил. Я сам ее видел. Боже, что это за тварь? Стояла в тумане и пялилась на меня… У нее всего один глаз… И она мне улыбалась…»
В этом месте буквы сильно дрожали, а чернила расплылись огромным пятном.
Дальнейшие записи велись урывками, сочась первобытным ужасом и растерянностью.
«… Они здесь не одни. Рыщут по ночам. Воруют инструменты, ломают капканы. Выстрелы заставляют их отступить, но неужели их нельзя убить? Попал в одного, тот истекал кровью, но удрал как ни в чем не бывало…»
«… Наткнулся в чаще на странные груды камней. На них высечены знаки, точь-в-точь как на оленьем роге. Чему они поклоняются?»
«… Том не вернулся. Пошел искать его… Нашел только сапоги, а внутри… внутри… Господи, у меня рука не поднимается это записать. Они забрали его».
На последней странице сиротливо ютилась единственная строчка, выведенная корявым, едва разборчивым почерком – автор явно писал ее из последних сил:
«Они не звери. Они что-то охраняют. Там, под тремя вершинами. Не ходите туда. Ради всего святого, не ходите».
На этом дневник обрывался.
Цинь Лан закрыл блокнот. Он долго сидел неподвижно. Ледяная волна пробежала от пяток до самого затылка – этот холод пробирал сильнее, чем сырая лесная стужа.
Происходящее не было нелепой случайностью. Аномалия этого леса существовала как минимум несколько десятилетий, если не дольше. Выродки – эти странные человекоподобные существа – обладали зачатками разума: умели пользоваться чужими инструментами, координировали действия в группах и, судя по всему, охраняли нечто в районе Трехвершинной горы, той самой запретной зоны.
Упомянутые егерем груды камней и загадочные знаки перекликались с символом на оленьих рогах и теми метками, что наверняка скрывались в глубине чащи. Это было не что иное, как примитивная, сочащаяся первобытной злобой разметка территории или племенные тотемы.
Ему противостояла целая жуткая экосистема со своими законами, историей и четко очерченными границами обитания. Враг оказался куда опаснее, чем просто кучка кровожадных мутантов.
Это открытие легло на плечи тяжким грузом, но одновременно подарило призрачный луч надежды. Понять врага – первый шаг к победе над ним.
Цинь Лан бережно спрятал блокнот. Эти сведения были куплены ценой человеческих жизней.
К этому времени совсем стемнело. В хижине воцарился кромешный мрак. Разводить костер было нельзя: пламя и дым тут же выдали бы его местоположение. Приходилось довольствоваться лишь блеклым светом луны и звезд, пробивавшимся сквозь прорехи в крыше.
Устроившись у внутренней стены камина – в сухом углу, откуда отлично просматривались и дверь, и окно, – он прикрыл бок рюкзаком и положил обнаженный нож так, чтобы до него можно было дотянуться в любую секунду.
Достав питательный батончик и флягу, он молча поел и утолил жажду. Затем принялся за обработку раны на предплечье. Цинь Лан аккуратно промыл порез очищенной фильтром водой, присыпал противовоспалительным порошком из аптечки и туго перебинтовал чистой марлей. Все манипуляции он проделал вслепую, но его движения оставались точными и уверенными.
Закончив, он прислонился спиной к холодной каменной кладке камина и, прижав к груди охотничий нож, уставился на дверной проем, за которым клубилась непроглядная ночная тьма.
Дневник егеря, символ на оленьей голове, отметка запретной зоны на старой карте и… его собственная нефритовая подвеска.
Связаны ли все эти вещи между собой? Узор на подвеске разительно отличался от варварского клейма – он был неизмеримо сложнее, изящнее и нес на себе отпечаток великой цивилизации. Быть может, они олицетворяли две противоборствующие силы, некогда столкнувшиеся в этих краях?
Что же скрывается там, под тремя вершинами? Главное логово выродков или то, что они так ревностно охраняют?
Вопросы роились в голове один за другим. Усталость накатывала тяжелыми волнами, но смыкать глаз было нельзя. Цинь Лан провалился в чуткую полудрему, обратившись в слух: малейший шорох снаружи заставил бы его мгновенно прийти в себя.
Ночной ветер с воем гулял по заброшенной избушке. Откуда-то издалека вновь донесся едва различимый, жуткий вой – не то плач, не то зловещий хохот, леденящий душу своей потусторонней природой.
Среди этих забытых богом гнилых руин Цинь Лан затаился бесплотной тенью, из последних сил оберегая слабый огонек надежды на спасение. Он прекрасно понимал: с рассветом ему придется продолжить путь в самое сердце запретных земель. Нужен был план – дерзкий, безумный план, построенный на крупицах только что обретенных знаний.
Теперь его целью было не просто бегство. Дорога вела туда, где в туманной дымке высилась Трехвершинная гора.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://tl.rulate.ru/book/205193/25355473
Готово:
