Лувин потерял пуговицу, а Данте — дар речи.
Заявление Данте о «груди» неспешно покружило над столом и рухнуло вниз вместе с пуговицей.
Сквозь прореху, оставленную внезапно отлетевшей пуговицей, проступили отлично натренированные мышцы груди. Рельеф, то и дело мелькавший под длинной линией шеи, привел Данте в замешательство.
— Значит, грудь... что?
Лувин был единственным, кто сохранял спокойствие, пока брат с сестрой безмолвствовали. Нет, этот бесстыдный мужчина был расслаблен с самого начала.
То, как он опирался локтями о стол, и его слегка приподнятые уголки губ — он выглядел как человек, наслаждающийся отпуском на курорте.
— Что там, кроме лица? А?
Его умиротворяющий тон был до ужаса сладостным. Данте тряхнула головой, пытаясь мыслить трезво и рационально, но это было бесполезно.
Стоило ей опустить взгляд, как она видела обнаженную из-за отсутствия пуговицы грудь, а когда поднимала — встречалась глазами с прямой переносицей и гладкими губами. Посмотреть в сторону тоже не получалось: там сидел потерявший всякую волю к борьбе брат с лицом, полным чувства предательства...
Данте бросила попытки разобраться в ситуации.
Ложь раскрылась, а философия о том, что «грудь важнее лица», не сработала. У Лувина грудь была столь же великолепна, как и лицо, на которое стоило посмотреть.
Если подумать, это было очевидно. Когда Лувин впервые встретил Данте, он тоже небрежно расстегнул три пуговицы, и тогда его грудь была столь же впечатляющей, как и сейчас.
То, что она напрочь об этом забыла и завела шарманку про «грудь важнее лица», было непростительной ошибкой. Вдобавок к едва уловимому презрению, закипавшему в глазах брата, Данте чувствовала легкое замешательство и сильный стыд. Ей хотелось поскорее спрятаться в каком-нибудь пустом месте и забиться в угол.
Однако Лувин, похоже, не собирался ее отпускать.
— Хочешь десерт?
— Нет.
— Я слышал, здесь вкусный ореховый пирог. А вы, молодой человек, что будете?
— ...Я в порядке.
— Добавьте еще два кусочка орехового пирога и один лимонный шербет.
Не обращая внимания на отказы брата и сестры, он уверенно сделал дополнительный заказ. Кожа у него была явно не из тонких. Как только официант поставил поднос, Лувин протянул лимонный шербет Сиону.
— Я заметил, что у твоего брата ничего нет.
Лувин легко улыбнулся, объясняя это под пристальным взглядом Данте. Он вел себя крайне невозмутимо для человека, у которого только что отлетела вторая пуговица.
«Может, он всегда ходит нараспашку, поэтому ему все равно?»
— По-моему, он действительно странный тип.
— Я тоже так думаю.
— Но в тот момент, нуна, ты казалась еще более странной.
— Ты правда хочешь пробудить во мне скрытую агрессию?
Под мягкой угрозой сестры Сион послушно замолчал.
После того как он уплел и лимонный шербет, и ореховый пирог, Сион, похоже, полностью пересмотрел свою оценку Лувина: от «наглого мусора» до «в меру странного человека».
— Так кто он такой?
— Мне и самой любопытно. Что он вообще за человек.
— А он человек?
— Наверное. Не Оборотень, не Вампир, не из эльфы, и точно не Ангел и не Демон.
— Он может быть полукровкой.
— Когда речь заходит о квартеронах и дальше, раса уже не имеет значения. К тому же, у других рас обычно есть заметные отличия.
Крупное телосложение у Оборотень. Нежелание выходить на свет у Вампир. Мерцающие части тела у эльфы. И...
— Нуна, ты в этом плане совершенно недогадливая. Даже когда Жизель всем своим видом на это намекал, ты одна ничего не замечала.
Потомки демонов или ангелов.
При упоминании имени внезапно появившегося друга Данте нахмурилась и возразила:
— Я тогда была маленькой! И вообще, зачем мне уметь их распознавать?
— Ты же только что была уверена, что он человек.
— Я сказала «наверное»! Наверное! Но важно не то, какой он расы... а встречались ли мы с ним раньше.
Хотя они познакомились недавно, ее не покидало странное чувство дежавю. Ей казалось, она знает, как он рассчитывает маршруты или по каким критериям выбирает еду.
— И как он узнал, что мы родственники?
Он с первого взгляда понял, что два человека с совершенно разной внешностью — одна семья.
— И даже то, что я на шесть лет старше.
Если бы он навел о ней справки, информация была бы более существенной, а так это казалось странным.
Будто кто-то долгое время наблюдал за ее мелкими привычками.
— Он ведь не твой друг.
— Это так, но почему ты говоришь об этом как о чем-то само собой разумеющемся?
— Ну, потому что у тебя нет друзей, кроме Жизеля.
Сион произнес это обыденным тоном, словно констатировал факт, что летние дни длиннее ночей, а море в Деллинг — самое широкое и глубокое в Атлас.
Данте крепко сжала и разжала правый кулак. Как бы она ни злилась на брата, она не могла позволить своему имени попасть в криминальную хронику.
Даже после инцидента с грудью Лувин вел себя как обычно. Раз в день он дарил цветы, а когда она теряла бдительность, преподносил подарки невероятного масштаба.
Было жаль, что он стал застегиваться на все пуговицы, проявляя необычную консервативность, но в остальном ничего не изменилось.
Скорее, изменилась сама Данте.
«Мы были знакомы, когда мне еще не исполнилось пяти? Поэтому я не помню? Нет, тогда и он не должен помнить».
Данте часто думала о Лувине. Сколько бы она ни прокручивала в голове прошлое, оно не давало ответов. Человек, который знаком с привычками, о которых не знала даже сама Данте, и знает, что Сион — ее брат... Было нелепо просто так забыть кого-то настолько близкого.
— Он что, следит за мной?
— А? Кто?
— Черт, ах... напугал.
Пока Данте размышляла, Лувин уже сидел на гостевом стуле и лучезарно улыбался. Приближался обеденный перерыв, и в офисе было затишье.
Раз уж виновник ее раздумий появился сам, Данте решила не ходить вокруг да около и прямо выразила свои сомнения.
— Почему ты так хорошо меня знаешь? Это подозрительно.
— Ты сама мне рассказала.
— Я? Когда? Ты разве не наводил обо мне справки?
— Разве это не преступление?
— Вообще-то да, но слышать такое от тебя даже смешно.
Казалось, для него закон пустой звук — для человека, собиравшегося подарить ей виллу бывшего аристократа, это была слишком законопослушная реакция. Глядя на него, желающего, чтобы Данте нарушила закон и приняла предложение руки и сердца вместе с богатством, она издала сухой смешок.
— Я похож на человека, который будет копаться в чужом прошлом?
— То, что ты коварно выведываешь информацию, звучит более реалистично, чем предложение выйти замуж при первой встрече.
— Хочешь, чтобы так и было? Как в детективных романах?
— Меня не интересует роль трупа, чье имя даже не упоминается.
Бессмысленная беседа продолжалась. Его острые глаза ласково сузились, а болтливые губы быстро меняли форму.
Хотя они не были знакомы достаточно долго, чтобы доверять друг другу, Данте почему-то верилось, что Лувин не лжет.
— Лувин, ты ведь правда человек?
— Да. Правда.
За несколько лет работы в справочном бюро она повидала всякое. У тех, кто пытался обмануть, взгляд всегда был особенным.
— А возраст?
— Твой ровесник.
Он не был воплощением чистоты. Но золотистые глаза, смотревшие на Данте, были настолько глубокими, что невозможно было измерить их дно, и в то же время настолько прозрачными, что сквозь них все было видно.
Даже чересчур.
— Тебе наконец стало любопытно? Что еще ты хочешь узнать? Состояние счетов? Рост? Вес? День рождения? Или... размер груди?
«Нет, он просто получает удовольствие от того, что его ругают?»
Когда ее лицо из спокойного стало превращаться в ледяное и даже пугающее, Лувин осторожно протянул широкую корзину.
— Это еще что?
— Открой.
Он всегда так вел себя, когда дарил подарки, но сегодня тени под его глазами казались особенно темными. Данте сделала вид, что сердится, но послушно протянула руку.
Едва взглянув на содержимое, она пробормотала:
— Ты серьезно предлагаешь устроить пикник?
— Пойдешь со мной?
— Нет. Мне через час нужно вернуться к работе, какой еще пикник.
И правда, наступило время обеда. Данте оглядела коллег, которые один за другим вставали со своих мест, и посмотрела на Лувина, чьи глаза сияли в ожидании.
«Так вот что ты задумал».
В корзине, которую принес Лувин, было слишком много еды для одного. Овощной салат, поджаренный хлеб и нарезанные фрукты — этого хватило бы, чтобы досыта накормить как минимум троих.
— Данте, как вы собираетесь обедать?
— ...Сегодня я поем отдельно. Приятного аппетита.
Как только Данте договорила, Санта с понимающей ухмылкой удалился. Гладкие колеса его инвалидного кресла катились так, словно он танцевал.
Поскольку в двенадцать часов все сотрудники ушли, в приемной на первом этаже остались только Данте и Лувин. Данте упрекнула Лувина, который просто стоял и хлопал глазами, и поднялась со своего места.
— Как я одна все это съем? Давай вместе.
В глубине приемной была небольшая комната для гостей. Когда не было агрессивных посетителей, ее использовали как комнату отдыха.
Данте достала завалявшуюся заварку и вскипятила воду. Лувин, сев в самое мягкое кресло, молча наблюдал за ней.
— Дарджилинг? Перечная мята?
— Тогда дарджилинг.
— Пей лучше мяту. Банка с дарджилингом задвинута слишком далеко.
— Зачем тогда спрашивал?
Дружелюбное ворчание витало в комнате. Необычайно тепло. По-домашнему.
«Почему так? Почему он ведет себя со мной так непринужденно? И почему мне этот человек кажется таким знакомым?»
— Ты случайно не яд там завариваешь?
«Может, я более легкий в общении человек, чем думала?»
Чай, заваренный, пока она витала в облаках, получился горьким и терпким из-за слишком большого количества заварки. Впрочем, дело было скорее в том, что человек, заваривавший его, совершенно не смыслил в чайном искусстве, но Лувин, дороживший своей жизнью, не стал на этом акцентировать внимание.
— С чего вдруг этот ланч-бокс?
— Говорят же, что домашняя еда бесценна. Значит, это не подпадает под закон о взятках?
— Только ради этого?
— Что значит «только»? Это очень серьезное дело. Съешь кусочек сэндвича и выйдешь за меня?
— Нет. ...Поэтому ты так много приготовил? Можно же было просто... пообедать вместе, не обязательно было так стараться?
Данте поспешно перефразировала готовую сорваться фразу «мы могли бы поесть вместе». К счастью, Лувин, сделав вид, что не заметил ее секундного замешательства, мягко ответил:
— Ты ведь легко справляешься с таким объемом.
— Так ты приготовил все это только для того, чтобы я поела?
— Да. Я несколько дней готовил ингредиенты, с самого утра возился у плиты, все силы выплеснул.
— В таких случаях разве не положено скромничать? Мол, ничего особенного, пустяки.
— А зачем? Я же сейчас изо всех сил стараюсь привлечь твое внимание. Хочу, чтобы ты заметила.
— Что заметила?
— Мою искренность.
От его лучезарной улыбки, явно рассчитанной на эффект, перехватило дыхание. Чтобы не отвечать, Данте поспешно откусила большой кусок сэндвича.
«Разве был кто-то, кто так сильно обо мне заботился?»
Мать вечно была занята, отец привык опекать младшего брата. «Единственная и неповторимая» привязанность существовала для нее лишь в воображении во времена Академии.
Данте жевала сэндвич и думала:
«Искренность Лувина действительно...»
— Горькая.
http://tl.rulate.ru/book/168520/11742495
Готово:
