Готовый перевод When Spring Melts Under Her Blade: The Melody of Clouds / Весна тает под её клинком — история о встрече двух судеб: Глава 3

Говорить, что всю жизнь лишь музыка — истинный друг, но половина усердных занятий была ради того, чтобы семья Бай возвысилась и затмила других, отняв их славу и красоту, — как же это иронично.

Но раз уж ты путник в мире суеты, как сможешь избежать пут славы и выгоды? Многие, заслышав о них, говорят: «Всего лишь дым, проплывающий мимо глаз», — а потом с горечью вздыхают, почему не настояли ещё раз, или два, или три.

В конце концов, не получить — мучительнее, чем получить и не знать цены.

Циньжуань не желал идти по их стопам. Он сжал кулаки.

Сегодня он должен заполучить одно из трёх мест. И первое место на Облачном собрании музыки он тоже намерен взять.

Время испытаний приближалось, все притихли.

Между двумя рядами музыкантов, которых сопровождали, из коридора неторопливо вышел человек.

Не было громкой торжественной музыки, не было криков и шума.

Сопровождаемый мужчина средних лет был одет опрятно, на голове высокая шапка. Черты его лица были обычными, но его аура и стать заставляли большинство не в силах отвести взгляд.

Благороден, но не горд, искусен, но не кичлив. Это был начальник Управления Жуань-музыки города Цинъюньчэн — Сыту Минъюэ.

Все ученики-музыканты отвесили Сыту Минъюэ приветственный поклон.

Сыту Минъюэ бесстрастно обвёл взглядом площадку.

— Садитесь.

Музыканты и начальник уселись за сдвинутые в ряд столы, каждый достал из своей сумки кисть, тушь, бумагу и тушницу.

Ученики-музыканты выбрали себе места на двух рядах стульев, расставленных заранее.

По совпадению, два последних места во втором ряду достались Ван Сы и Циньжуаню. Когда они уселись рядом, Циньжуань отчётливо услышал, как Ван Сы фыркнул. Он не придал этому значения и просто поставил мешочек с жуань у своих ног.

— Господин Сыту, можно начинать, — сказала женщина-музыкант с реестром в руках, обращаясь к Сыту Минъюэ.

Сыту Минъюэ кивнул и обратился к ученикам на площадке:

— Те, кого назовут, должны встать и объявить, будут ли участвовать в Облачном собрании музыки. Если не участвуют — могут остаться наблюдать. Если участвуют — садятся на стул в центре двора, объявляют название пьесы и играют. Результат оценю я вместе с музыкантами. Начинайте.

Встал Музыкант Янь и начал перекличку.

Первой назвали Цзимо Ань — ту самую изящную девушку с точкой меж бровей, которая прежде беспокоилась о Лу Юэ. Услышав своё имя, она тотчас поднялась, поклонилась музыкантам и сказала:

— Ученица готова бороться за первое место на Облачном собрании музыки.

Все затихли, глядя, как она достаёт из мешочка чжунжуань и уверенно садится на стул в центре.

— Пьеса, которую сыграет ученица, — «Рисующая Брови».

Струны она уже настроила, проб не брала, левую и правую руку поставила в позицию. Пальцы левой руки легко встали на струны, правая расположила медиатор на расстоянии двух цуней от подставки.

Полилась чистая, прыгучая, переливчатая музыка.

**Испытание (четвёртое)**

Мастерство пальцев Цзимо Ань было поистине недюжинным. «Рисующая Брови» — весёлая, живая, полная жизни пьеса — явила всем слушателям картину, как птицы резвятся среди цветущих ветвей.

Объективно говоря, в силе нажатия струн и щипка женщины действительно немного уступают мужчинам, но Цзимо Ань, казалось, нарочно подчеркивала это отличие. Каждая извлечённая ею нота не была очень прозрачной, но зато обладала особой лёгкостью и изяществом.

Неудивительно, что господин У раньше говорил: среди всех его учениц у Цзимо Ань самый большой талант. Однако, что касалось его слов: «Цзимо Ань ещё и самая беспокойная девушка, вечно выкидывает странные штуки» — Циньжуань до сих пор не совсем понимал. У Цзимо Ань были свои мысли — разве это не хорошо?

Сейчас, выступая первой, Цзимо Ань ничуть не выказала волнения. Она прекрасно держала смену настроений во всей пьесе. Если бы не одна-две пропущенные или неверные ноты в середине, её исполнение было бы безупречным.

Пьеса закончилась, раздались аплодисменты.

— Девочка, неплохо, — глаза Музыканта У сощурились в улыбке.

— Со временем эта девушка непременно достигнет больших высот, — даже Сыту Минъюэ, который редко кого хвалил, легонько хлопнул в ладоши. Музыканты рядом согласно закивали.

Музыкант Янь сказала Цзимо Ань:

— Можете идти.

Цзимо Ань встала, прижимая к себе жуань, слегка поклонилась начальнику и музыкантам:

— Ученица показала свою неискусность.

Она повернулась, улыбнулась Лу Юэ, который сидел через два человека от неё, и только потом села, убирая жуань в мешочек.

— Почему столько хороших цветов норовят пристроиться к коровьей лепёшке? — пробормотал Ван Сы. — Что за поганый мир пошёл.

Следующие, кого вызвали, все были полны решимости помериться силами с другими — никто не отказался.

В глубине души каждый из этих учеников-музыкантов был горделивее другого, и уступать шанс на победу они не собирались.

Циньжуань всё это время сосредоточенно слушал чужие пьесы и следил за техникой. Как он и ожидал, многие из тех, кто выучил «Думы о Струнах» и «Радужное Одеяние», использовали эти две пьесы как верёвку, чтобы взобраться на вершину. Но хотя у многих не было серьёзных ошибок, игра была заурядной, лишённой той магии, что должна быть в музыке по самой её сути.

Наконец назвали имя Лу Юэ.

Однако Лу Юэ сделал выбор, который всех потряс. Он поклонился начальнику и музыкантам и с горькой улыбкой сказал:

— Ученик глуп и не смог до конца освоить «Думы о Струнах». Не стоит позориться.

В зале поднялся шум.

Даже учитель Лу Юэ нахмурился, не говоря уже о Сыту Минъюэ, который недовольно заметил:

— Твоя причина натянута. Я слышал от Музыканта Шангуаня, что ты давно уже в совершенстве овладел «Думами о Струнах» и даже внёс в них кое-какие изменения. Почему же не смеешь участвовать?

Лу Юэ ответил с прямотой:

— Ученик не то чтобы не смеет участвовать, но не желает участвовать в таком состоянии. Несколько дней назад, играя вместе с братом Бай, я понял, что действительно, как говорят люди, я человек недальновидный. Сколько же на свете талантливых людей! Рядом с ними я лишь лягушка на дне колодца. А изменения, которые я внёс в «Думы о Струнах»… если присмотреться, то они только запутывают пьесу, и до приличного исполнения ей далеко. Поэтому я готов уступить своё место на нынешнем Облачном собрании музыки и попробовать силы ещё через год.

Циньжуань застыл.

Теперь не только начальник и музыканты, но и сидящие вокруг ученики бросали на него странные взгляды. Он, конечно, понимал, что это значит: они наверняка решили, что это он, Бай Циньжуань, возомнив о себе невесть что, всячески высмеивал Лу Юэ и уговаривал его отказаться от места — ведь в тот день никто не слышал, о чём они говорили перед началом совместной игры. А его последующий отказ от приглашения Лу Юэ только подтвердил с другой стороны, что Циньжуань — человек заносчивый, высокомерный и невежливый.

И, что самое трудное для объяснения, в тот день на глазах у всех Циньжуань действительно принял от Лу Юэ партитуру «Дум о Струнах». Теперь, даже прыгнув в реку, он не смог бы отмыться от подозрений в том, что «обижал и унижал Лу Юэ».

Циньжуань, конечно, хотел немедленно всё объяснить, но он знал правила Управления музыки: без разрешения начальника, если он самовольно встанет и начнёт кричать, он тут же лишится права бороться за место на Облачном собрании музыки. Но если он не объяснится сейчас, потом у него уже не будет такой возможности.

Губы его дрогнули, он поднял руку.

Но на него никто не обращал внимания — все взгляды снова были прикованы к Лу Юэ.

Сыту Минъюэ вздохнул и сказал Лу Юэ:

— Да будет по-твоему. Я даю тебе ещё год на подготовку. Смотри, чтобы больше не было подобных случаев.

Циньжуань всё ещё держал руку поднятой. Его уже начинало трясти.

И тут он увидел Музыканта У. Тот слегка покачал головой, на лице его была горькая усмешка.

Но Циньжуань не сдавался, продолжая держать руку.

Чья-то рука с силой прижала его руку вниз.

Ван Сы с насмешливой полуулыбкой смотрел на побелевшего как мел Циньжуаня и говорил вполголоса:

— Не думай, что эти никчёмные старикашки позволят тебе объясниться. А если бы и позволили — ты всё равно ничего не объяснишь. Сейчас ты можешь только принять игру, добиться места за счёт мастерства, потом взять первое место на Облачном собрании музыки, выступить на государственном пиру и утереть им всем нос. Похоже, этот тип Лу Юэ всё заранее просчитал. Если добудешь место — в Управлении тебя будут за глаза поносить, и куча людей станет искать к тебе неприятности. Если откажешься от места — начальник точно больше не даст тебе шанса участвовать в следующем Облачном собрании. Выбирай сам.

Он помолчал и добавил с тихим смешком:

— Я ещё по доброте душевной скажу тебе одну вещь. Первый пункт во всех требованиях к набору музыкантов в любое Управление — это «единство слова и дела», «доброта и дружелюбие». Теперь на тебе пятно «высокомерия и притеснения других». Если только не сменится главный начальник, ты в этой жизни ни ногой не ступишь в Главное музыкальное управление. Кроме нынешнего Облачного собрания, у тебя больше нет способа выбиться в люди.

**Испытание (пятое)**

Каждое его слово било в точку.

Циньжуань сидел как деревянный, в голове было почти пусто.

Кто бы мог подумать до сегодняшнего дня, что этот скромный, учтивый, благородный юноша окажется лжецом, плетущим одну ложь за другой.

Ван Сы был прав в одном: некоторые насекомые прячутся там, где их не видно, и пьют кровь. Такова их природа.

Гнев и разочарование накрыли Циньжуаня потопом. Он плотно сжал тонкие губы, в чёрных прекрасных глазах застыла вся его неудовлетворённость.

Разве мог он остановиться на этом? Разве мог он позволить себе остановиться?

В глубине души Циньжуань всё ещё был горд. Если весь мир пожелает ему смерти, он всё равно выживет — и будет жить, сияя. Жить, чтобы они видели, жить, чтобы самому себе доказать.

Когда назвали имя Ван Сы, он с развязным видом поднялся, поклонился Сыту Минъюэ и заявил громогласно:

— Ученик будет участвовать в Облачном собрании музыки.

Некоторые из сидящих рядом с Циньжуанем учеников скривились в неодобрительных гримасах, тыкали в Ван Сы пальцами и тихо перешёптывались с насмешками.

Пьеса для дажуань, которую играл Ван Сы, была старинной мелодией, полной колорита Западных земель — «Холодная Пустыня», очень сложная.

С самого начала он дал понять тем, кто его недооценивал, что с ним шутки плохи.

Обертоны и роллы во вступлении звучали глубоко. Фразы были чуть слабее, но эмоции сдерживались изумительно — это была та самая картина, где в западных краях встаёт песок и меркнет солнечный свет.

В этот миг Циньжуань восхищался Ван Сы. Хотя он сам не играл на дажуань, у всех инструментов семейства жуань было много общего. И по чувству звука, и по технике игры Ван Сы находился уже на другом уровне.

Он сосредоточенно слушал игру Ван Сы и не заметил, как сидящий впереди Лу Юэ, словно невзначай, взглянул в его сторону. На губах Лу Юэ мелькнула и исчезла неуловимая улыбка.

А Цзимо Ань переводила взгляд с Лу Юэ на Циньжуаня и обратно, погружённая в раздумья.

Поднялся ветер. В прекрасном дворике колыхнулись цветы и травы.

Мелодия постепенно крепла, и движения Ван Сы становились всё шире. Несколько мощных ударов по струнам сполна демонстрировали его выдающуюся силу. После смены тональности в голове у всех живо возникла картина — смелый и живой танец чужеземных краёв.

…

Под задорный бубен, под редкие колокольчики верблюдов, юная танцовщица, чьего лица не разглядеть под чадрой, пляшет в отсветах пламени, радостно и вольно, безудержно. Песок, взметающийся при поворотах, — словно духи мира, радующиеся и танцующие вместе с ней.

…

Некоторые даже начали отбивать такт в ладоши и напевать эту мелодию — очевидно, они совершенно уплыли.

Мелодия пошла на спад, становясь тише.

…

Светает.

…

Музыкант, идущий с караваном, оглядывается на родину, что остаётся всё дальше позади. За Небесными горами всегда есть те, кто ждёт их возвращения.

…

Звуки жуань, полные лёгкой печали, медленно затихли на последнем обертоне.

На мгновение во дворе стало тихо, словно никого не было.

Вокруг не раздалось ни хлопка, но это было высшей наградой для выдающегося музыканта.

Все слушатели опьянели, без единого исключения.

Мгновение спустя Сыту Минъюэ первым захлопал в знак одобрения:

— Молодец! В шестнадцать лет владеть таким уровнем — истинный небом данный талант.

Удостоиться подобной похвалы от самого начальника — Ван Сы, конечно, был чрезвычайно доволен. Он нарочно оглянулся в сторону Лу Юэ и сказал:

— Благодарю начальника за похвалу.

А Циньжуань, глядя в спину Ван Сы, всё ещё переваривал последние, безупречные роллы, которые тот исполнил. Если его собственный ролл был жемчужно-яшмовым, чистым и отчётливым, то ролл Ван Сы звучал как вода — непрерывно, бесконечно, порождая новое, — и это было даже сильнее, чем у Лу Юэ.

Он тихо вздохнул. Уровень Ван Сы сейчас было не описать одним лишь «небом данным талантом». Какой бы ни был у человека талант и одарённость, если он растратит свои годы, если погубит время, то какой от них прок?

Как только он подумал об этом, Ван Сы уже плюхнулся на соседний стул, убрал дажуань и напевал себе под нос песенку.

— Ты и правда истинный человек, не показывающий своего лица, — сказал Ван Сы Циньжуаню.

Тот повернулся к нему, пожал плечами и ответил:

— Какой там «истинный человек», что за чушь? Я ещё жену не взял, в даосы не собираюсь. Ты меня не принижай.

Циньжуань усмехнулся про себя. Видя, что Ван Сы сейчас немного не в своей тарелке, он больше ничего не сказал и молча повторял про себя свою пьесу — «Пьяная Луна».

Лёгкий ветерок ласкал, принося удовольствие.

Он смахнул с души Циньжуаня часть гнева.

После того как большинство учеников уже показали своё мастерство, ещё несколько человек сникли и отказались от участия.

Наконец.

Музыкант Янь перелистнула реестр и произнесла имя Циньжуаня:

— Бай Циньжуань.

Циньжуань поднялся под гул неодобрения. Взгляд его был потухшим, он даже не взглянул на остальных учеников. Поклонился начальнику и сказал:

— Ученик будет бороться за первое место на Облачном собрании музыки.

**Испытание (шестое)**

Циньжуань, прижимая к себе «Красную бабочку», непринуждённо подошёл к стулу и почтительно поклонился старшим:

— Ученик Бай Циньжуань. Исполняемая пьеса — «Пьяная Луна».

Многие, включая музыкантов, выглядели озадаченными — очевидно, они никогда не слышали об этой пьесе.

— Погоди, — вдруг постучал костяшками пальцев по столу Сыту Минъюэ, — от какого года эта «Пьяная Луна»? И кто её создал?

Циньжуань с серьёзным видом встретил взгляд Сыту Минъюэ:

— Она написана самим учеником.

Не успели его слова затихнуть, как за спиной раздался гулкий смех и возгласы недоверия. Даже музыканты, включая господина У, выглядели абсолютно неверящими.

— Тихо! — прикрикнул Сыту Минъюэ. В дворике снова воцарилась тишина.

— Раз так, играй, — спокойно сказал он. — Послушаем, что такого чудесного в твоей собственной пьесе.

Циньжуань сел. Все посторонние мысли в этот миг исчезли без следа.

Взор его упал на «Красную бабочку» в руках.

Казалось, сейчас «Красная бабочка» тоже обрела жизнь. Идеально вычищенный красный лакированный корпус жуань нежно прильнул к груди Циньжуаня, ожидая, когда струны соединятся с медиатором.

Циньжуань опустил веки, длинные пальцы встали на позиции.

Безупречный, словно нефрит, медиатор легонько коснулся первой струны, извлекая чистый, звонкий звук юй. После трёх пауз, словно бросая камень, чтобы привлечь яшму, полился ясный, трогательный долгий звук.

Ночь — как занавес, мерцающие огоньки — словно светлячки в небе. Неподдельная, чистая, яшмовая красота природы была изумительна.

Сейчас в саду не было слышно ни звука, кроме музыки Циньжуаня.

Все уже слышали игру нескольких выдающихся учеников. Звуки жуань Цзимо Ань были словно нежный цветок весеннего сада, птица, рисующая брови средь ветвей. Звуки жуань Ван Сы походили на колокольчики верблюдов в песчаном море, на красавицу из далёких краёв.

А теперь из пьесы Циньжуаня каждый слышал что-то своё.

Цзимо Ань больше всего пришёлся по душе самый изящный, самый нежный ролл в «Пьяной Луне». В его звучании смутно угадывалась лёгкая печаль, словно ностальгия.

Лу Юэ давно уже рассказывали его слуги, что третий сын семьи Бай сам написал неплохую пьесу. Сейчас, услышав полную версию, он, конечно, был на седьмом небе. Он отбросил все посторонние мысли и сосредоточенно вслушивался в «Пьяную Луну», растворяясь всем существом в этой прекрасной мелодии.

Ван Сы хоть и откинулся на спинку стула, развалившись и положив руки на подлокотники, всем видом показывая «ну и что ты мне сделаешь», но уши у него были навострены. Он много раз слышал игру Циньжуаня на чжунжуань снаружи его кабинета, но сегодня слушал с особенным удовольствием.

Хотя, по мнению Ван Сы, первые две-три части с их чудесными, слишком изящными мелодиями были не в его стиле, средняя часть полностью меняла нежный настрой. Это не было величием полководца Железного Коня, собирающего войска на поле боя, не было разудалой щедростью вольных странников, поднимающих тост, — но было полно безмятежности и покоя, присущих самому миру.

Он вздохнул и одновременно услышал, что несколько сидящих рядом учеников сделали то же самое.

Тональность сменилась. От вольного и свободного перешла к более сумрачной части.

Циньжуань снова изменил мелодию, которую изначально написал. В тот миг, когда он взял в руки «Красную бабочку», у него возникла одна мысль.

Смысл игры на музыкальном инструменте — следовать за мелодией, следовать за сердцем. Радоваться музыке, двигаться по велению души.

Мелодию «Пьяной Луны» не должны сковывать его мимолётные эмоции.

Он вспомнил день похорон Хун Юэ.

Осыпались бумажные деньги, гроб опустился в землю, и с тех пор эта уснувшая вечным сном девочка навсегда исчезла из мира людей.

Те маленькие глиняные фигурки, стоявшие у её могилы, за девять лет дождей и ветров, должно быть, уже совсем рассыпались. Он не мог их удержать, как не смог удержать и её.

Треньк —

Первая струна «Красной бабочки» внезапно лопнула, оставив на пальце Циньжуаня кровавый след.

Но он не остановился.

Хотя эта пьеса подходила к концу, она не была окончена. Незаконченная пьеса — это не «Пьяная Луна».

**Испытание (седьмое)**

Одна струна оборвалась, остальные три ещё можно было играть.

Правая рука Циньжуаня не прекращала ролл, левая изо всех сил старалась удержаться на второй струне, а безымянный палец легко зацепил третью.

Звук бяньчжи медленно скользнул в шан, и эта глубокая, таинственная, отчасти похожая на звук древних семиструнных цинь, нота опьянила сердца.

Когда звук дошёл до конца, мягко упал обертонный звук юй.

Долгое время после того, как затих последний отзвук, люди приходили в себя.

Сыту Минъюэ почти с сияющими глазами, не хлопая, обратился к музыкантам по обе стороны:

— Я действительно никогда прежде не слышал этой пьесы. Уважаемые музыканты, вы слышали её где-нибудь?

Все машинально покачали головами, на лицах — неподдельное восхищение.

Это доказывало, что пьеса действительно не была написана кем-то из предков.

Сыту Минъюэ собирался заговорить снова, но, заметив, что кто-то поднял руку, кивнул:

— Если есть что сказать — говорите.

Циньжуань уже встал, прижимая к себе жуань. Он обернулся и увидел, что Лу Юэ неторопливо поднимается.

— Ученик хочет сказать… — не успел он закончить, как почти одновременно с ним кто-то резво вскочил, едва не опрокинув стул.

— Ученик тоже хочет сказать!

Ван Сы, не церемонясь, перекрыл голос Лу Юэ на октаву выше и перебил:

— Эта пьеса действительно написана самим этим мелким… Бай Циньжуанем! Ученик слышал, как он играл её снаружи своего кабинета! И во всём дворе, кроме него, никто её не играл! Если мои слова хоть наполовину ложь, пусть у меня отсохнут и руки, и ноги, и я больше никогда в жизни не прикоснусь к жуань!

Сердце Циньжуаня дрогнуло. Он покосился на Лу Юэ с его нечитаемым выражением лица, затем пристально уставился на Ван Сы.

http://tl.rulate.ru/book/202221/23765934