Готовый перевод Mad Monk Ji Dian: Breaking Rules, Saving Lives / Безумный монах — пьёт, ест мясо, спасает мир: Глава 15

—

Вот как Дун Пин занёс нож, чтобы убить собаку, да вдруг увидел, что маленький щенок в такой горестной позе лежит на шее большой собаки, и слёзы у него так и катятся градом. Эта картина, словно тяжёлый молот, больно ударила Дун Пина по сердцу. Он застыл на месте, долго стоял как вкопанный, мысли в голове бурлили. Думал он про себя: «Даже собака знает материнскую любовь, понимает, откуда она родом, а я, человек, часто так непочтителен с матерью — это просто непозволительно».

Подумав так, Дун Пин исполнился стыда. Он медленно присел на корточки, осторожно развязал верёвку, которой была связана большая собака, погладил щенка по голове и сказал:

— Не буду я вас убивать. Если хотите остаться у меня, я буду кормить и поить вас; если не хотите — ступайте себе куда глаза глядят.

Сделав это, Дун Пин развернулся и пошёл в дом, прямо к матери. Бухнулся на колени, с раскаянием на лице сказал:

— Я, сын ваш, часто бывал перед вами непочтителен, и правда заслуживаю смерти за этот грех.

Хань-ши, стоявшая рядом, с радостью промолвила:

— Если ты и впредь будешь хорошо заботиться о старухе матери, у нас с тобой, муж и жена, непременно будет хорошая жизнь.

Дун Пин решительно кивнул:

— Сегодня я продам этот котёл собачатины, а завтра сменю дело и займусь мелкой торговлей. Это кровавое ремесло — забивать собак и торговать мясом — я больше никогда не буду делать.

С этими словами Дун Пин взвалил на плечо лоток с собачатиной и вышел на улицу продавать. Раньше, бывало, каждый день выходил — и продавал быстро. А сегодня, откуда ни возьмись, облазил больше десятка переулков — и ни одной собаки не продал. Когда он дошёл до улицы реки Цяньтан, до экранной стены у Павильона Юй Хуан, вдруг почувствовал резкую боль в животе — невыносимо. Пришлось поставить лоток прямо на дорогу, обеими руками схватиться за живот и присесть на корточки.

В этот самый момент с востока показался бедный монах. То был сам Цзи Гун. Подошёл он к Дуну Пину и спросил:

— Чей это лоток с мясом?

Дун Пин услышал это — и в душе закипело: «Я же ему вчера на улице просто так отдал два куска собачатины, а он сегодня снова ко мне пристаёт. Не буду я ему отвечать — и дело с концом. Что он мне сделает?»

Цзи Гун увидел, что лицо у Дун Пина залито чёрной дымкой — болезненный цвет. Он применил духовное зрение, всмотрелся внимательно — и сразу понял: этот человек — первый среди всех в мире «почтительный сын». Подумал Цзи Гун про себя: «Если я его не спасу, боюсь, его поразит небесная кара». В чём же дело? Отчего у Дун Пина такое лицо? И какая кара ему грозит? И как же Цзи Гун станет его спасать?

Почему же Дун Пин мог считаться первым почтительным сыном? На то есть причина. В книгах о добрых делах сказано: если человек полжизни творил добро, а потом совершил одно злое дело, то в книге его записывают как первого злодея, а все прежние добрые дела его сгорают дотла. А если, наоборот, человек полжизни делал зло, а потом вдруг сам понял, что это нехорошо, и подумал: «Надо исправиться, а не то навлеку на себя кару», — и на самом деле исправился, искоренил в себе зло, — тогда все прежние злые дела с него списываются. И в книге его записывают как первого добродетельного человека. Как говорится: потерявшая честь вдова — не то что исправившаяся старая блудница; у последней исправление ценится выше. Дун Пин хоть и был непочтителен к матери, но вдруг прозрел и искренне, всей душой захотел перед ней выслужиться; в этом его чувстве не было ни капли притворства или рисовки, так что он вполне заслуживал звания первого почтительного сына.

Цзи Гун дважды спросил: «Чей лоток?» — и оба раза никто не отозвался. Тогда он, не говоря ни слова, подхватил лоток и бросился бежать. Дун Пин как увидел — переполошился, про боль в животе забыл, вскочил, второпях застегнул поддёвку и кинулся вдогонку. Только сделал несколько шагов — и сзади раздался грохот, будто горы рушатся. Оглянулся — а это экранная стена рухнула наполовину. Дун Пин так и обмер от испуга. А в душе порадовался: «Если бы этот монах не утащил мой лоток, меня бы этой стеной задавило до смерти. Вот это повезло, так повезло!»

Здесь в книге надо пояснить подробнее: монах сказал, что его поразит гром, но почему же гибель под стеной тоже считается громом? В народе часто говорят: «Пять громов небесных ударят и разнесут». Неужели с неба может ударить пять молний? Вовсе нет. Так называемые «пять громов» — это металл, дерево, вода, огонь, земля. Убить мечом — это металлический гром, забить палкой — деревянный гром, утопить — водяной гром, сжечь — огненный гром, задавить стеной — земляной гром. А если человека поражает настоящий гром с неба, значит он совершил страшное зло. Этот случай заставил Дун Пина глубоко осознать свою удачу. Что же будет дальше между ним и Цзи Гуном?..

Дун Пин стоял на месте, едва отдышавшись от страха, а потом подумал: «Надо найти того монаха, забрать лоток и ещё хорошенько поблагодарить его за спасение жизни». Решив так, он двинулся в ту сторону, куда убежал Цзи Гун, и поспешил следом.

А Цзи Гун тем временем нёс лоток по улице до самого оживлённого места. Поставил он лоток поудобнее, взял нож и принялся резать собачатину. Разрезал, потом провёл рукой — будто волшебную силу навёл — и каждый кусок мяса, который раньше был обычным, стал весить целый цзинь. Цзи Гун заорал во всю глотку, зазывая покупателей:

— Шесть монет за кусок! Дёшево и вкусно!

От этого крика прохожие так и оборачивались. А те, кто шёл мимо, ещё издалека чуяли, какой от собачатины исходит аромат — прямо слюнки текут. Даже те, кто обычно не ел собачатины, сегодня — глядя на такие большие и аппетитные куски по такой дешёвке — не удержались. Мигом собралась толпа. Кто три куска взял, кто пять, а кто и сразу десять или восемь — вмиг перед Цзи Гуном выросла горка денег.

Вот уже мяса почти не осталось — всего несколько кусков, — а Цзи Гун вдруг перестал продавать. Те, кто не успел купить, сокрушались:

— Ах, жалко, такая дешёвая собачатина, а я не поспел! Прямо досадно!

Один человек в толпе купил четыре куска. Радости его не было предела. Думал он с наслаждением: «Каждый кусок как раз в цзинь — отличная покупка». Шагал и на каждом шагу нюхал свёрток. В народе говорят: «Дешёвое мясо носом чуют». Думал он: приду домой, оставлю два куска жене с детишками, а с двумя другими созову старшего брата да приятеля — и славно выпьем. Только идёт он, идёт, и чем дальше — тем чуднее. Развернул бумагу, глянул — и видит: каждый кусок вдруг стал всего по половине цзиня. Оторопел он: «У меня что, глаза разбежались? Вроде бы было по целому цзиню». Ещё несколько шагов — глядь, а каждый кусок уже по четыре ляна. Прошёл ещё — четыре куска вместе и до четырёх лянов не дотягивают. Тут покупатель смекнул: «Ну и обманул меня сегодня этот монах!» Делать нечего, повернулся и, злой, поплёлся домой.

А с другой стороны, Дун Пин всё искал Цзи Гуна. Что случится, когда он наконец его найдёт?..

Цзи Гун вовсю шла торговля. Перед ним горка денег, собачатины почти не осталось. В это время подбежал запыхавшийся Дун Пин. Он сразу заметил и Цзи Гуна, и свой лоток и закричал:

— Монах, это же мой лоток! Я тебе должен объяснить: если бы ты не ухватил мой лоток, меня бы стеной задавило. Так что надо тебя поблагодарить.

Цзи Гун выслушал, медленно закатил глаза — и с лёгкой усмешкой спросил:

— Верно, а сегодня утром ты, небось, с матерью не ругался, а?

Дун Пин от такого внезапного вопроса опешил. Стоял потрясённый, потом спросил:

— Монах, а в каком же храме ты подвизаешься?

Цзи Гун рассказал ему, что он из храма Линъинь, и так далее.

Потом сказал Дуну Пину:

— Забери все деньги, что выручил за мясо, и займись мелкой торговлей.

Дун Пин поспешно кивнул:

— Завтра же сменю ремесло. Никогда больше не стану заниматься этим убийством. Я буду торговать свежими фруктами.

Цзи Гун одобрительно заметил:

— Ладно. Забирай и лоток, и деньги. А мне оставь только эти остатки собачатины.

Дун Пин тысячу раз поблагодарил, взял лоток и деньги. Цзи Гун же завернул собачатину в одежду и, насвистывая, зашагал вдоль дамбы Суди на озере Сиху, по дороге затянув бесшабашную песню.

Песня его была такая:

«Один в постели,

В глубоком сне —

Привиделось, что сдал экзамен,

Пожалован царской милостью,

Достиг высших чинов,

Родители почёт получили,

Вернулся на родину в парчовых одеждах,

Навестил друзей и поклонился предкам.

Вдруг — пустой сон,

Всё та же убогая постель да дрова у изголовья.

Только слышно — за окном сверчок поёт,

Да на старой сосне остатки цикад звенят.

Суетятся люди в мире —

Все во сне.

Кто-то снится учёным бедняком,

Кто-то — простым крестьянином,

Кто-то — богачом, как Тао Чжу,

Кто-то — нищим, как Фань Дань,

Кто-то — прославленным литератором,

Кто-то — купцом-торговцем,

Кто-то — у трона первым министром,

Кто-то — военачальником над войсками.

Разлука и радость, печаль и веселье,

Долголетие и ранняя смерть, богатство и бедность.

Приглядись — всё один сон.

И поймёшь: родители, жёны, дети,

Внуки, братья — все

Являются лишь во сне.

Пусть носишь ты пурпур и золото,

Ездишь на коне с роскошной сбруей —

Всё это лишь сон на южном берегу».

Песня Цзи Гуна лилась над озером Сиху, прохожие оборачивались, а он будто весь ушёл в свой мир и шёл себе дальше. Что же ещё необычного повстречается ему на берегу Сиху?..

Цзи Гун, напевая свой бред, шёл по дамбе Суди. Не заметил, как миновал Павильон Холодного Источника и оказался у ворот храма Линъинь у Пика Прилетевшего Будды.

Монахи, сторожившие ворота, — Цзин Мин и Цзин Ань — издалека заметили Цзи Гуна. Увидели, что он несёт что-то в руке, и спросили:

— Наставник Цзи, что это ты несёшь?

Цзи Гун осклабился, помахал свёртком:

— Да вот, собачатину принёс. Не хотите ли попробовать?

Цзин Ань и Цзин Мин замахали руками:

— Нельзя, нельзя! Мы оба соблюдаем вегетарианство. И тебе нельзя тащить это в храм. У нас в храме всегда были только постные трапезы — ни мяса, ни вина. Даже тех, кто носит клетки с птицами или собак на верёвке, в храм не пускают. А ты с этими «костями» (собачатиной) идёшь прямо в храм, да ещё и шумишь — выброси живо! Ты же нарушаешь обеты!

Цзи Гун принял невинный вид:

— Не знаю я ничего. У меня просто тело чешется, чесотка опять одолела. — И он принялся чесаться то тут то там, делая вид, будто ищет болячки.

Цзин Мин вздохнул:

— Да не про ту чесотку речь! Ты нарушаешь устав монашеской жизни. У нас, монахов, есть три правила и пять запретов.

Цзи Гун прикинулся дурачком:

— А что это за три правила и пять запретов? Расскажи-ка.

Цзин Мин терпеливо объяснил:

— Жалко, что ты монах, а не знаешь этих вещей. Три правила для нас, монахов, — это устав Будды, устав сангхи и устав Дхармы. А пять запретов — не убивать, не воровать, не прелюбодействовать, не лгать, не пить вина. Выбрось собачатину. Если пронесёшь в храм, и нас накажут за халатность, а если увидит надзиратель — ему тоже достанется.

Цзи Гун махнул рукой:

— Что вы понимаете! Не портьте мне настроение. Я в храме ещё хочу угостить собачатиной самого надзирателя.

Два привратника хоть и волновались, но перечить не осмелились. Только смотрели, как Цзи Гун развязно шагает в ворота. Что же он ещё натворит в храме?..

Цзи Гун вошёл в храм с развязным видом и направился прямиком к Зал Великого Героя. Бросил мясо на землю, сам сел рядом и заорал во всё горло:

— Кто хочет купить мяса — подходи!

На его крик сбежались десятка два монахов.

Некоторые из них, добросердечные, с беспокойством принялись уговаривать:

— Наставник Цзи, перестань продавать! Если старый настоятель или надзиратель узнают, тебя накажут.

Цзи Гун только отмахнулся:

— А вам-то что? Не вмешивайтесь.

Были и такие, кто и раньше недолюбливал Цзи Гуна; они съязвили:

— Продавай, кто ж тебе помешает?

Цзи Гун и ухом не повёл — продолжал своё.

Тут мимо проходил надзиратель Гуан Лян. Завидев Цзи Гуна торгующим собачатиной, нахмурился и сказал:

— Цзи Дянь, торговать собачатиной я тебе не запрещаю. Хоть двух собак зарежь — мне всё равно. Но я спрошу: который час на дворе? С тех пор как сгорела Большая башня с плитой, я посылал тебя собирать пожертвования. Как ты собираешься добыть десять тысяч лянов серебра на строительство?

Цзи Гун заморгал, не спеша ответил:

— Десяти тысяч у меня нет. Но есть девять тысяч.

Гуан Лян аж покраснел от злости:

— Некогда мне с тобой шутки шутить! Сейчас же пойду с тобой к старому настоятелю.

Цзи Гун хладнокровно возразил:

— Не торопись. Когда сгорела Большая башня с плитой, я говорил с тобой ровно в полдень. Сейчас до полудня ещё не хватает одного часа. Если через этот час не будет десяти тысяч лянов, тогда и пойдём к старому настоятелю.

Гуан Лян фыркнул:

— Ладно. Подождём час. Посмотрим, откуда у тебя возьмётся десять тысяч серебра!

Только надзиратель собрался уходить, как откуда ни возьмись прибежали оба привратника. Один схватил надзирателя за рукав и запыхавшись сказал:

— Наставник Гуан, у ворот случилось нечто странное! Сидели мы с Цзин Мином у ворот, смотрим — по большой дороге от Сиху идёт человек двести или триста. Там и чиновники, и богачи, и купцы, и торговцы. Впереди двое чиновников, верхами, в богатых одеждах. Один лицом белёсый, с длинной бородой, другой — с виду странный, необычный. При них двадцать-тридцать слуг. Подошли к воротам, подозвали нас и спрашивают: «Это храм Линъинь?» Мы отвечаем: «Да, он самый». Они опять спрашивают: «А живой Будда у вас в храме?» Мы отвечаем: «Нет у нас в храме живого Будды». Те двое чиновников тогда спрашивают: «А живого архата у вас в храме нет?» Я говорю: «У нас в Зале Архатов пятьсот восемь золотых статуй архатов. Не знаю, кому из них вы хотите поставить свечку?» Чиновники говорят: «Мы не про статуи, мы ищем живого архата». Мы опять: «Нет такого». Чиновники тогда: «Ну, если не судьба, пойдём в другое место подаяние раздавать». Мы поспешили сказать: «Господа, не уходите! Как же зовут этого живого Будду?» Чиновники ответили: «Если назвать имя живого Будды — на десять лет жизни убавится». Мы сказали: «Господа, назовите имя, а мы вдвоём пожертвуем свои годы». Они сперва благоговейно поклонились, потом говорят: «Тогда мы уж отнимем у себя тридцать лет жизни — так сойдёт?»

Надзиратель слушал и ничего не понимал. Встревоженно спросил:

— Так кто же этот живой Будда? Вы говорите и не договариваете!

Цзин Мин смутился:

— Нельзя нам больше говорить.

Что же это такое? Кто этот живой Будда, о котором говорили чиновники? Может ли им быть Цзи Гун? Сумеет ли Цзи Гун собрать десять тысяч лянов за один час? Что ещё произойдёт в храме Линъинь?..

Цзин Мин, весь в сомнениях, потоптавшись, сказал:

— Гадатели предсказывали, что я проживу пятьдесят три года. Сейчас мне двадцать два. Мы уже согласились пожертвовать по десять лет за тех чиновников. Если я ещё что-то лишнее скажу — а умру на будущий год? Страшно. Не решаюсь больше говорить.

Надзиратель Гуан Лян нетерпеливо махнул рукой:

— Ничего! Говорите. Я за вас ещё десять лет жизни пожертвую. Устроит?

Цзин Мин только тогда немного успокоился. Неторопливо наклонился к Гуан Ляну и тихо назвал имя живого Будды. Голос его был тих, но словно обладал таинственной силой, легонько отдаваясь в воздухе.

Так кого же назвал Цзин Мин? При чём тут Цзи Гун? Сможет ли Цзи Гун, как обещал, за час собрать десять тысяч лянов, чтобы решить проблему со строительством храма? А как эта внезапно появившаяся толпа в двести-триста человек повлияет на храм Линъинь? Всё окутано туманом, и так хочется узнать ответ. Хотите знать, что будет дальше? Прочтите следующую главу.

http://tl.rulate.ru/book/195821/21703077