Готовый перевод The Merman Confined in My Lake / Русал, заточенный в моем озере: Глава 19: Слёзы в нарциссах

Дядя заговорил сбивчиво и поспешно. Я даже испугалась, что у него перехватит дыхание.

— Сервейн. Неужели отец заставил тебя сказать это ради чести герцогского дома? Тебе не нужно об этом думать. Тебе стоит думать только о днях, которые тебе еще предстоит прожить, как и всем детям твоего возраста. Поэтому...

— О днях, которые предстоит прожить?

Я посмотрела на чашку чая и усмехнулась. Поверхность воды дрогнула, и мое отражение в ней на мгновение исказилось.

— Ты о том единственном месяце?

— Сервейн!

Дядя впервые повысил на меня голос. Подняв голову, я увидела, что он плачет, несмотря на свой резкий тон.

В моей жизни это был лишь третий раз, когда я видела его таким.

Внезапно в памяти всплыло прошлое. Тот самый день, когда я впервые встретила дядю.

Мне было около шести лет.

В тот день я вышла на прогулку, потому что мне сказали, что в саду красиво расцвели цветы. В то время я была очень слаба здоровьем, поэтому прогулки были для меня редкостью.

Когда я медленно шла по саду в сопровождении горничных, откуда-то донесся плач.

— Хнык, всхлип...

Если бы это был громкий рев, я бы, наверное, поморщилась от раздражения. Но этот кто-то плакал тихо и жалобно, словно стараясь сдержать всхлипы.

Услышав это, я спросила горничную:

— Что это за звук?

— ...Должно быть, кто-то из новых слуг плачет. Не обращайте внимания, госпожа.

Вопреки своим словам о том, что беспокоиться не о чем, горничные выглядели смущенными и попытались изменить маршрут прогулки. Заподозрив, что от меня что-то скрывают, я заупрямилась.

— Я хочу посмотреть на нарциссы.

— Юная госпожа, есть много других красивых цветов. Давайте пойдем туда.

— ...

— Госпожа...

Игнорируя их слова, я двинулась вперед. И когда я достигла клумбы с нарциссами, то среди желтых лепестков заметила копну золотистых волос, точь-в-точь такого же цвета.

Мальчик, который выглядел старше меня, съежился прямо посреди клумбы — видимо, пытаясь спрятаться среди желтых цветов. Почувствовав чье-то присутствие, он поднял голову, и я встретилась взглядом с его золотисто-зелеными глазами.

— Ой? А...

Шорох.

Заметив меня, мальчик в панике попытался выбраться из глубины клумбы и сбежать. Но, видимо, у него затекли ноги, потому что, попытавшись резко встать, он тут же рухнул обратно.

Шлеп!

Я сошла с тропинки и вошла прямо в цветник. Нарциссы гибли под моими ногами, но мне было все равно.

Шорх, шорх.

Подойдя ближе, я разглядела мальчика, утопающего в желтых нарциссах. Его веки все еще были красными от слез. Это лицо я видела впервые.

— Ты кто?

По одежде он не был похож на слугу. И почему-то эти золотисто-зеленые глаза напомнили мне желтые глаза отца. Тогда в голове возникла одна догадка.

— ...Я не слышала, чтобы у меня был брат.

— А, юная госпожа. Этот человек...

Вместо мальчика, который не мог проронить ни слова, объяснять взялись горничные. Они переговаривались с явной неохотой, будто им было неприятно.

— Он... если разобраться... приходится вам дядей.

Так состоялась наша первая встреча с Рахеном.

На самом деле, происхождение Рахена не имело значения. Я была просто счастлива, что в этом доме есть кто-то моего возраста.

Безумный отец, одержимый только моей матерью, и сама мать, которая из-за отца не могла проводить со мной много времени. В этой ненормальной семье Рахен стал для меня единственным светом.

— Брат Рахен, почитай мне книгу.

— Хорошо, Сервейн. Какую книгу ты хочешь?

— Любую.

С того дня я следовала за Рахеном, называя его братом. Для «дяди» он был слишком мне ровесником.

— Господин Рахен, если вы будете так себя вести... хотя, неважно.

Слуги приходили в ужас, боясь, что эту картину увидит отец, и часто бросали на Рахена полные упрека взгляды. Рахен, хоть и опасался слуг, все равно хотел быть рядом со мной. Его золотисто-зеленые глаза тревожно метались, когда он смотрел на других, но когда он переводил взгляд на меня, в них всегда светилась добрая улыбка.

Второй раз я видела Рахена плачущим несколько лет назад, за день до того, как он покинул поместье.

Став взрослым, Рахен внезапно начал вести себя отстраненно.

— Брат Рахен.

— Сервейн, не называй меня братом.

— С чего вдруг?

— Я ведь твой дядя. Если тебе не нравится это обращение, можешь звать меня просто по имени. Ведь ты — наследница герцогского дома.

Двадцатилетний Рахен с бледным, безжизненным лицом начал улыбаться какой-то пустой, лишенной души улыбкой. И внезапно стал настаивать на титуле «дядя».

Не успела я спросить о причинах таких перемен, как он обратился к отцу:

— Герцог, я намерен покинуть поместье Ноксирель. Мне больше по душе жизнь странника.

— ...

— Так что вам не о чем беспокоиться.

Только тогда я поняла, что Рахен все это время страдал от косых взглядов и подозрений в том, что он якобы метит на место главы дома. Похоже, он решил раз и навсегда устранить причину этих раздоров.

Сразу после того разговора Рахен перестал мне показываться. В ту ночь я так и не заснула. Я знала, что Рахен, который до этого прятался, наверняка покинет поместье Ноксирель с первыми лучами солнца.

Тук-тук.

— Брат Рахен?

Тайком от слуг я открыла дверь в его комнату, но там никого не было. Лишь дорожная сумка одиноко стояла посреди комнаты.

«Может быть...»

Я вспомнила сад с нарциссами, где впервые увидела его. И направилась туда.

Как я и думала, в углу сада, среди желтых нарциссов, я нашла светловолосого мужчину, который сидел, сжавшись в комок, и плакал.

Шорх, шорх.

— ...Сервейн?

Услышав шаги, Рахен поднял голову и, увидев меня, замер в изумлении. Его лицо было мокрым от слез сильнее, чем когда-либо. Зачем он принял такое решение, если собирался так горько плакать? Неужели у него не было другого выхода, кроме как сказать, что он хочет уйти, хотя на самом деле он этого не желал?

В тот момент я очень хотела что-то сказать ему. Но не смогла. Ведь в том, что он уходит, была и моя вина. Если бы я игнорировала его и относилась к нему как к пустому месту, Рахену не пришлось бы покидать герцогский дом Ноксирель. Слуги не стали бы холодно принимать его в штыки под предлогом защиты моих интересов.

Поэтому тогда я сказала то, что могло бы облегчить его душу:

— Дядя Рахен.

— А...?

— Не плачь. Удачи тебе там, во внешнем мире.

На самом деле я не хотела этого говорить. Мне хотелось вцепиться в него и умолять не бросать меня одну в этом доме, который уже покинула мать. Хотелось спросить, неужели он сам этого хочет. Но я не могла.

— ...Я давно хотела тебе это сказать.

Сейчас все было так же, как тогда. Лицо Рахена было полно печали и страха. Слезы катились по его щекам и падали с подбородка.

Поддавшись импульсу, я заговорила:

— Если терпеть, терпеть и еще раз терпеть... то до каких пор это должно продолжаться? Если бежать, бежать и бежать... то куда в итоге придешь?

— ...Что?

— Живи так, как хочешь сам. Не терпи, когда не хочешь терпеть. Оставайся там, где хочешь остаться, и живи в свое удовольствие.

Почему-то у меня возникло чувство, будто я оставляю предсмертное завещание.

— ...Просто напоследок я хотела сказать тебе именно это.

Я видела, как Рахен начал рыдать навзрыд. Я протянула руку, вытирая слезы с его лица, и тихо произнесла:

— Перестань плакать.

— Хнык...

— Ты должен хотя бы предсмертное желание сестры выслушать без слез, брат Рахен.

При этих словах Рахен широко распахнул глаза. Его золотисто-зеленые зрачки задрожали. В следующий миг он, словно сломленный, припал ко мне, содрогаясь от рыданий.

— Хнык!.. Сервейн... не умирай... Пожалуйста, не умирай... Почему ты должна уходить так рано?

— ...

— Прошу, не оставляй меня...

Глядя на его лицо, искаженное плачем, я почувствовала странный прилив эмоций. Особенно когда увидела, как его дрожащие руки судорожно сжимают мои ладони.

Я горько улыбнулась и извинилась перед ним:

— Прости.

Странно. Еще несколько месяцев назад я мечтала о том, чтобы эта жизнь поскорее закончилась. Привязанность действительно делает людей странными.

Брат Рахен ушел. Ушел, пообещав, что обязательно найдет способ.

Было ясно, о каком способе идет речь. Способ спасти меня и герцогский дом Ноксирель. Хотя мне это казалось невозможным, он ушел, унося с собой эту надежду.

— Возьми это.

Я остановила Рахена перед уходом и протянула ему медальон-символ, что висел у меня на шее. Увидев его, Рахен побледнел. Видимо, он догадался, что значит этот жест.

Его голос, обычно мягкий, прозвучал непривычно гневно:

— Сервейн!

— Это секрет от отца.

— Нет, Сервейн. Я не могу это принять.

Рахен решительно отказался от охранного знака главы дома, который я ему протягивала. Этот медальон-символ изначально должен был принадлежать отцу, но после смерти матери тот, потеряв всякий интерес к жизни, отдал его мне.

— Я же сказала, я защищу поместье Ноксирель. И я хочу увидеть, как ты станешь герцогом и проживешь долгую жизнь. Так что оставь это у себя.

Рахен, который никогда не любил этот дом, вдруг сказал, что защитит семью. Защитит род, который отверг его и обдал холодом. Это были глупые слова.

Но я не стала озвучивать свои мысли. Если подумать, я никогда не показывала Рахену свой истинный характер. Словно добрая аристократка, выросшая в теплице и не знавшая ничего, кроме любви, я притворно-наивно улыбнулась и спросила:

— Это мой подарок, неужели ты его не примешь?

http://tl.rulate.ru/book/168958/11792861