Готовый перевод The Merman Confined in My Lake / Русал, заточенный в моем озере: Глава 5: Это не любовь

— Я не извиняюсь не потому, что считаю тебя украшением или питомцем. Просто я не стану просить прощения, если не чувствую вины, и не стану давать обет, который не намерена исполнять.

— ...

— Я не лгу тебе. Так что оставь надежды вернуться в Море.

Лицо Меля, поначалу озарившееся призрачной надеждой, окончательно исказилось от отчаяния.

Раньше его плачущее лицо или вид впавшего в уныние существа казались мне просто красивыми.

Но сейчас, как ни странно, это зрелище отозвалось болью в моем сердце.

Возможно, виной тому были раны, покрывавшие его тело.

Я видела, как он сдерживал слезы, крепко закусив губу.

Я не могла отвести взгляда от этих нежных на вид губ.

В тот миг я почувствовала, что все в нем бесконечно дорого мне.

— Возможно, ты и не поймешь...

Поддавшись импульсу, я прижалась своими губами к его губам и прошептала:

— Я не могу отпустить тебя, потому что люблю.

Это был безрассудный поступок и необдуманные слова.

Просто в тот момент Мель был настолько очарователен, что я не смогла удержаться от поцелуя.

Вернувшись в свою комнату после расставания с ним, я погрузилась в раздумья.

Я чувствовала себя так, словно была одурманена и лишилась рассудка, а теперь вновь пришла в себя.

«Любовь?»

Едва произнеся это слово, я задалась вопросом.

Действительно ли я люблю тебя?

Я вспомнила тот день, когда впервые забрала тритона.

Тогда я спасла его лишь потому, что не могла позволить существу в человеческом обличье умереть. Это было лишь чувство легкой неловкости.

Тритоны — существа загадочные, но человеку, стоящему на пороге смерти, такие вещи обычно не слишком интересны.

То есть сама редкость Меля не была для меня причиной сохранять ему жизнь.

«Изначально я планировала отправить его в Море, почему же все так обернулось?»

Мель в это вряд ли поверит, но поначалу я и впрямь собиралась вернуть его в Море через какое-то время.

Я решила так в самый первый миг, когда увидела его.

Отец бы исполнил мою просьбу, скажи я ему, что привязалась к существу, но оно мне наскучило, и я хочу отправить его обратно.

Для Отца Мель был лишь редким тритоном, которого он подарил мне, — к самим тритонам он интереса не питал.

«Неужели это из-за любви? Поэтому я не смогла тебя отпустить?»

Хотя я и сказала ему в лицо, что люблю, наедине с собой я пыталась осознать природу этого чувства.

«Нет. Вовсе нет».

Я покачала головой. Это не я люблю тебя, это просто ты — слишком очаровательное создание.

Я знала корень этого чувства.

Это просто чувство собственности.

Я не стану такой, как Отец. Я не буду запирать любимого человека и причинять ему страдания. Это не любовь.

Я четко записывала это в своем дневнике.

Значит, это чувство собственности, а не любовь.

Топ-топ.

Послышались шаги — это вернулась служанка, ходившая за лекарством. Но я продолжала смотреть в окно.

Я думала о Меле, который сейчас, должно быть, находится в Озере посреди густого хвойного леса.

— Какое облегчение, правда?

Я заговорила вслух, словно безумная, хотя он не мог меня слышать.

Мое лицо, отраженное в оконном стекле, было искажено.

— Это не любовь. Если бы это была любовь, я должна была бы тебя отпустить.

При следующей встрече нужно будет поправиться.

Сказать, что слова о любви были ошибкой.

Сказать, как ты и говорил, что ты всего лишь мой питомец и украшение.

— Поэтому мне будет плевать, даже если тебе будет больно. Я не стану беспокоиться о том, как саднят царапины на твоих щеках. И я больше не буду думать о том, что не хочу тебе лгать. Как ты и сказал, ты всего лишь...»

Конец фразы сорвался из-за того, что я слишком сильно стиснула зубы.

Голос прозвучал с надрывом, напоминая хрип раненого зверя, бьющегося в агонии.

— Я не отпущу тебя. Никогда, ни за что не отпущу. А значит, это не любовь.

Щелк.

— Сервейн.

В этот момент дверь открылась, и вошла вовсе не служанка, а Отец.

Его лицо было последним, что я хотела бы видеть сейчас.

Видимо, у него был какой-то разговор ко мне, так как он велел слугам ждать за дверью.

Увидев его, я мгновенно вернула себе бесстрастное выражение лица.

В моих глазах, устремленных на него, наверняка читалась близость смерти.

— Отец.

Я тихо позвала его.

Признаю. В итоге все вышло по его воле.

— У вас получилось.

Герцог замер с озадаченным видом.

В любое другое время я бы высмеяла его за такое глупое выражение лица, но сейчас у меня не было сил даже на улыбку.

«Если она заведет питомца, возможно, депрессия отступит. Тогда юная леди приложит больше усилий, чтобы выжить».

Я помню те слова, что когда-то произнес Лекарь.

Тогда я сочла это чушью, но теперь поняла, что это правда.

Мои губы задрожали, кривясь в улыбке.

...Я собиралась перед самой смертью высмеять Отца, сказав, что он потерпел неудачу.

Сказать, что он пытался позаботиться обо мне, как того требовала в завещании Мать, но провалился.

Сказать, что Мать никогда его не простит.

Я намеревалась заявить, что рада своей смерти. Но я потерпела поражение.

Я произнесла жалкие, ничтожные слова.

Слова, которые, как я клялась, никогда не сорвутся с моих губ.

— Я хочу жить.

А после в моей душе вспыхнула обида.

Я посмотрела на него затуманенным, полным злобы взглядом.

— Зачем вы дали мне тритона?

— ...

— Из-за него я... я захотела, чтобы эта проклятая, эта ужасная жизнь продолжалась!

Я спрятала лицо в ладонях и разрыдалась.

Клянусь, я не хотела становиться такой же, как вы.

В прошлом, проводя время в одиночестве, я дала себе обет, что никогда не уподоблюсь вам.

Даже если из-за этой проклятой кровной связи я стану таким же человеком, я хотела быть уверенной, что подобные чувства — это не любовь.

Но у меня ничего не вышло.

Ни единой вещи.

Мои ноги, когда их начали осматривать для лечения, были в ужасном состоянии. Они были все в крови, исколотые шипами и острыми камнями.

Когда процедура закончилась, слуги, робко переглядываясь, покинули комнату.

Отец, хранивший до этого молчание, наконец заговорил:

— Я не трону тритона, так что отправляйся к Озеру, когда восстановишь силы.

Он не рассердился на мою дерзость.

Это было странно. Если вспомнить, что он вытворял, когда Мать пыталась бунтовать, его поведение не поддавалось логике.

— ...Хорошо.

Чувствуя неладное, я все же пообещала.

В конце концов, в таком состоянии я все равно не смогла бы никуда выйти.

Тогда я еще наивно полагала, что, хоть я и слаба, небольшой отдых позволит мне без труда добраться до Озера.

Однако с каждым днем мое тело становилось все слабее.

— В этот раз точно нельзя, госпожа. Пойдите к Озеру, когда вам станет хоть немного лучше.

— Но мне всего на минутку.

— Категорически нет. Нас всех выгонят в тот же день...

Поначалу у меня еще хватало сил спорить со служанками.

Но на слова о том, что от этого зависит их жизнь, я обычно отступала.

— Пожалуйста, подождите, пока не окрепнете еще чуть-чуть.

— ...Хорошо. Я поняла.

Так я день за днем откладывала встречу с Мелем.

Это было глупое решение.

Вопреки ожиданиям, время шло, силы покидали меня, и все чаще наступали дни, когда я могла лишь неподвижно лежать и с трудом дышать.

Я всегда была болезненной, но так плохо мне не было еще никогда.

Я всю жизнь слышала перешептывания о том, что я слаба и умру молодой, но лишь теперь осознала это по-настоящему.

В конце концов я решила оставить жадность и примириться с реальностью.

— Передай мои слова тритону вместо меня.

Я протянула Письмо служанке, которая умела читать.

Мне было стыдно показывать свое Письмо чужому человеку, но иного выхода не было.

В книгах писали, что не подавать вестей любимому человеку долгое время — это грех.

Я не хотела становиться еще хуже в глазах своего тритона.

Служанка в замешательстве спросила:

— Мо... могу ли я видеть ваше Письмо, госпожа?

— А что делать? Тритон ведь не знает грамоты.

На самом деле то, что посторонний увидит мое Письмо, еще можно было стерпеть.

Но сама мысль о том, что она увидит тритона, была мне неприятна.

Будь моя воля, я бы отправила ее с завязанными глазами, но это было невозможно.

У служанки была еще одна обязанность, помимо чтения письма.

Она должна была вместо меня увидеть Меля и рассказать мне о нем.

— ...В общем, посмотри, как он там, и расскажи мне.

— Да, госпожа.

С того дня служанка забирала мое Письмо и отправлялась читать его тритону. А потом сообщала мне о его реакции.

— Что сегодня сказал Мель?

— ...Ну.

— Опять проигнорировал?

— Про... простите, но да...

— Все в порядке. Тебе-то за что извиняться?

Я была немного разочарована, но продолжала писать, даже если Мель никак не отвечал.

Это был единственный способ дотянуться до него, пока я не могла встретиться с ним лично, и я не могла сдаться.

«Как ты? Ты хорошо жил в Море, и я боюсь, не слишком ли холодно тебе в Озере».

Поначалу писать было неловко, слова не складывались в предложения.

Я и вслух-то таких нежностей никогда не говорила, а выражать их на бумаге было и вовсе затруднительно.

Но со временем я привыкла.

Или дело было не только в привычке?

Позже мне даже пришлось прикладывать усилия, чтобы не изливать в строках самые сокровные чувства.

«Это Озеро никогда не замерзало, но если тебе станет слишком холодно, обязательно скажи. Тогда...»

Тогда что? Отправлю тебя в Море?

Это ведь невозможно.

Перо, до этого бойко скользившее по бумаге, замерло. И дело было вовсе не в том, что руку свело судорогой.

Черк!

«Это Озеро никогда не замерзало, но если тебе станет слишком холодно, обязательно скажи. Тогда...»

Я с усилием зачеркнула написанную фразу.

Но я вновь представила Меля, дрожащего от холода в Озере, и не смогла остановиться.

Поэтому я по глупости написала почти то же самое еще раз.

«Если будет слишком холодно — скажи. Я...»

«Я тебя отпущу».

Дописав эту фразу, я в изнеможении уснула.

http://tl.rulate.ru/book/168958/11792846