Готовый перевод Black Robe Lane / Переулок чёрных одежд: Глава 8. Одна из многих обычных ночей.

Глава 8. Одна из многих обычных ночей.

Поместье семьи Ли находилось на юго-западе от столицы, и чтобы добраться туда, нужно было пересечь обширные лесистые горы. Именно здесь Ли Чу встретился с одним человеком — четвёртым сыном нынешнего императора, принцем Цзинем.

В прежние годы принц допустил серьёзные проступки, за что был сослан отцом на юго-запад, с чётким указом: без особого императорского повеления ему запрещено приближаться к границам столичного округа. Поэтому встреча была назначена именно в этих глухих лесах: к северу от них начинались окрестности самой столицы — место, где за каждым деревом мог прятаться чужой глаз. Рисковать было нельзя, и потому пришлось просить Ли Чу приехать навстречу именно сюда.

А история с тем, что якобы нужно «забрать няньку Ван», была всего лишь благовидным предлогом.

Они беседовали в беседке с соломенной крышей на склоне горы целых два часа. Близился уже полдень, когда свита принца Цзиня поспешно удалилась, оставив Ли Чу одного. Он всё ещё сидел в той же беседке, устремив взгляд на безбрежные равнины у подножия горы, и долго молчал.

Ещё в детстве, когда он едва начал изучать древние тексты под руководством наставника, все его родственники воспевали мудрость древних правителей — Яо, Шуня, Юя и Таня. Только он один восхищался Цинь Шихуанди и императором Ву-ди из династии Хань. Наставник однажды спросил его, почему.

«Потому что мои предки из рода Ли были такими же людьми,» — ответил тогда Ли Чу. — «Я — потомок этого рода, и потому вижу лишь эту цель — разрушить все мелкие уделы, и объединить империю под единым знаменем. Только после этого можно будет говорить о мире и покое во всей Поднебесной».

Именно поэтому, узнав о начале Северной кампании, он всем сердцем рвался в её ряды. Пусть даже семья оковывала его цепями запретов и условностей — он был готов на всё. Он так жаждал победы на севере! Ведь если Северная кампания увенчается успехом, Великая Чжоу(династия Северная Чжоу) обретёт стратегическую глубину. И тогда, как бы ни окружали его враждебные державы, Чжоу навсегда станет непобедимым!

Если династия Чжоу контролирует и юг, и север, она получает большую протяжённость с севера на юг — то есть «стратегическую глубину». Это значит, что даже в случае нападения с севера (например, со стороны степных кочевников или соперничающих государств) у Чжоу будет время и пространство для мобилизации, перегруппировки войск и ведения затяжной обороны.

Но сейчас в столице разные силы сражаются за власть, жадно цепляясь за свои интересы, и своими интригами они превратили это блестящее положение дел в трясину.

Принц Цзинь — пожалуй, самый дальновидный из всех представителей правящей династии, но его всё равно оттеснили на обочину. А сам государь с каждым годом всё больше цепляется за власть, упрямо закрывая глаза на борьбу при дворе. Именно это и привело к нынешнему заговору и попытке свергнуть его. Если бы не вернули заранее их, молодых военачальников, обратно в столицу, разрешить кризис в императорском городе было бы куда труднее.

Только что состоявшийся разговор с принцем Цзинем ясно показал: он уже начинает терять терпение. И это понятно — государь с каждым годом слабеет, и никто не знает, сколько ему ещё осталось.

Но когда придёт час, междоусобица между принцами покажется ерундой по сравнению с тем, что начнётся, если три великих рода вдруг пойдут друг на друга.. Тогда Великий Чжоу действительно расколется и рухнет.

Пусть он и родом из Циньчуаня, пусть и числится в одном из этих трёх кланов — но ради блага Поднебесной и спасения народа эти три ядовитые опухоли надо вырвать с корнем. Иначе ни о каком процветании государства, и ни каком о восстановлении жертвенных алтарей Шэ-цзи и речи быть не может!

Фраза «о восстановлении жертвенных алтарей Шэ-цзи и речи быть не может» — это идиоматическое выражение, уходящее корнями в древнекитайскую политическую и религиозную традицию.

Что такое Шэ (社) и Цзи (稷)?

Шэ (社) — это бог земли, покровитель территории, почвы, границ государства.

Цзи (稷) — это бог зерна, покровитель урожая, сельского хозяйства и пропитания народа. ( сразу вспоминаются лекции принца Чжоу из дорамы Придворная дама)

Вместе «Шэ-цзи» (社稷) означает государство в самом глубоком, почти священном смысле:

«Земля и хлеб — основа державы».

Именно поэтому в древнем Китае при основании государства или столицы воздвигали два алтаря — алтарь Шэ и алтарь Цзи. Их существование символизировало легитимность власти императора и благополучие страны. Если алтари падали (например, при завоевании), это означало гибель государства.

Почему «восстановление алтарей Шэ-цзи» = возрождение государства?

Когда страна приходит в упадок, раздираемая мятежами, коррупцией или иноземным вторжением, говорят:

«Шэ-цзи рухнули» — то есть государство на грани краха.

А когда кто-то стремится спасти Поднебесную, навести порядок, вернуть стабильность — он говорит о «восстановлении алтарей Шэ-цзи». Это не буквально про строительство каменных стелл, а метафора воссоздания целостного, процветающего, законного государства.

Он спускался с горы, ступая по мягкому, увядшему ковру из трав, погружённый в тяжёлые думы.

Повозка семьи Ли по-прежнему стояла у дороги, под высокой серебристой сосной. А худенькая девушка — вместе с двумя служанками — присела на обочине рисового поля и о чём-то беседовала с оборванной крестьянкой.

Это было странное создание — почти с первого взгляда он уловил в её глазах мерцание какого-то необычного, внутреннего огня. С того самого мгновения он понял: эта девочка, присланная семьёй Ву, отнюдь не простушка. И действительно — всего за полгода ей удалось, опираясь на трогательную внешность и показную кротость, рассеять бдительность няньки Ван и даже заполучить возможность встретиться со своим старшим братом.

Он тогда подумал, что следующей её целью станет он сам. И как раз в канун Нового года, когда он оказался запертым в столице, она получила шанс приблизиться к нему. Он сознательно пошёл ей навстречу, позволяя всё большую близость. Однако, за исключением того раза, когда она накладывала мазь на его раны, она не предпринимала дальнейших попыток остаться с ним наедине.

Сказать откровенно, прильни она к нему хоть разок, он бы и не возражал. В конце концов, она была молода, красива, и по всем законам, небесным и человеческим, была его женщиной — оказаться с ней на ложе было бы вполне естественно и.. наверняка приятно.

Но… стоило бы ей только сделать этот шаг — и он тут же отправил бы её в Циньчуань, чтобы тамошние порядки и обитатели безжалостно потушили тот самый огонь в её глазах. На нём и так уже висело слишком много цепей; не хватало ему ещё одной — особенно такой, что тянется из глухого Юйчжоу.

К счастью, она этого не сделала, и в душе он даже ощутил некоторое облегчение.

Именно это чувство — лёгкое, но искреннее облегчение— заставило его присмотреться к ней повнимательнее. И он заметил: похоже, она и сама изо всех сил пыталась разорвать какие-то путы, сковывавшие её.

«Что случилось?» — спросил он, принимая поводья из рук Чжоу Чэна и кивком указывая на Сяоци и её служанок.

«Только что несколько деревенских громил пытались отнять что-то у той крестьянки. Кричали про какой-то долг.. Госпожа не смогла пройти мимо и велела слугам вмешаться», — ответил Чжоу Чэн.

В этот момент Сяоци заметила его и поспешила с Хунфу и Цинлян укрыться в повозке.

Процессия двинулась дальше — в сторону поместья.

По дороге из повозки доносился разговор — это был голос Цинлян:

«Госпожа, а что такое «лавка на продажу»?»

«Наверное, это значит продать лавку?» — неуверенно ответила Сяоци. Она и сама толком не поняла, что имели в виду те деревенские головорезы, но по тому, как крестьянка рыдала, вырываясь из их рук, было ясно: дело явно нечистое. Скорее всего, речь шла о чём-то, что требует выходить на люди, общаться с чужими мужчинами… А в эти времена для женщины честь ценилась дороже жизни. Ни одна порядочная семья никогда бы не пошла на такое.

В повозке беседовали невинно, без всякой задней мысли, но за её пределами эти слова ударили, как гром среди ясного неба — особенно Чжоу Чэна. Он был старшим охранником в этой поездке, а значит, отвечал за то, чтобы подобная грязь ни в коем случае не долетала до ушей госпожи. А теперь — допустил, чтобы она услышала такие пошлые, грубые разговоры! Это было прямое пренебрежение служебным долгом.

卖铺 «продать лавку» — 卖 продать, 铺 — переводится и как лавка, и как подстилка, ложе, постель. Это грубый намёк на принуждение женщины к проституции или к другой форме «продажи» себя, что в ту эпоху было равносильно социальной смерти для неё и её семьи. Именно поэтому слуга Чжоу Чэн счёл себя виноватым, что такие слова услышала его госпожа.

«Продать лавку» — это было местное жаргонное выражение о столичных борделях, да ещё самого низшего пошиба. Уроженки юга, Сяоци и Цинлян, естественно, его не понимали.

Ли Чу бросил косой взгляд на Чжоу Чэна, а тот готов был провалиться сквозь землю от стыда.

Впрочем, госпожа со служанкой, сидя в повозке, больше не стали сыпать соль на рану Чжоу Чэна — потому что Сяоци задумалась о другом.

Только что та крестьянка пробормотала, что с тех пор как в столице начались беспорядки, многие поместья здесь, и перед горами, и за ними, стали выставлять на продажу. В восьми из десяти случаев — кто-то явно пытался поскорее обналичить имущество и сбежать, пока не стало совсем поздно.

Самими поместьями она не интересовалась — даже если бы захотела, денег на них у неё всё равно не было. Но вот услышав, что помимо крупных усадеб продаются ещё и мелкие участки земли — поодиночке, клочками, да ещё и по удивительно низкой цене: от десяти до нескольких десятков лянов за му — она невольно призадумалась. Крупных сумм у неё, конечно, не водилось, но кое-какие сбережения имелись.

Перед отъездом Юаньжэнь, тревожась, что она останется в столице совсем одна, без поддержки, настоял, чтобы она взяла немного серебра — «на чёрный день», как свои личные деньги. Она долго отказывалась, но он так упорствовал, что в конце концов она сдалась и оставила их у себя.

Теперь всё её содержание — одежда, еда, жильё — полностью обеспечивалось домом Ли. Плюс к тому ей полагалось жалование наложницы: два ляна серебра в месяц, а на праздники выдавали ещё и «праздничные» — так что к концу года у неё обязательно скопится приличная заначка. Те деньги, что дал Юаньжэнь, лежали без движения. А раз так — лучше пустить их в дело! Даже если цена на землю не вырастет, можно будет сдавать её в аренду и получать пусть небольшой, но стабильный доход. Ведь деньги — только тогда настоящие деньги, когда они работают и приносят прибыль.

Про себя она твёрдо решила: такой шанс нельзя упускать — как только представится возможность, обязательно купит землю.

***

Миновав лесистые горы, они свернули на юго-запад, и вскоре дорога привела их в пределы поместья рода Ли. У развилки уже дожидались люди — во главе стоял внук няньки Ван, по имени Ван Лунь. Он был почти одного возраста с Сяоци — смуглый, высокий и крепко сложенный. Увидев приближающихся, он издалека бросился навстречу.

Ли Чу знал его давно, и они оживлённо заговорили — один верхом, другой с земли. Так, болтая о том о сём, они двигались ещё около «выстрела лука» (примерно полкилометра), пока вдали, на юге, не показалась густая тёмная гряда крыш и стен. Это и было поместье семьи Ли на окраине столичного округа.

Он, должно быть, очень редко приезжал в усадьбу, потому что во дворе толпился народ, словно собравшись на праздник, и все подходили приветствовать его и пожелать благополучия. Цинлян и другим служанкам пришлось несладко — каждому подошедшему нужно было вручить красный конверт.

Сяоци всё же не была полновластной хозяйкой, а всего лишь временной её заменой, поэтому она официально поприветствовала нескольких управляющих усадьбой, после чего поспешила во внутренний двор разыскать няню Ван. У неё к старушке было дело, и она хотела лично засвидетельствовать почтение. Да и поблагодарить следовало: ведь именно благодаря её заступничеству она сумела увидеться с Юаньжэнем.

Обед закончился уже под вечер, и возвращаться в столицу теперь, конечно, было уже нельзя, пришлось заночевать в усадьбе.

За ужином Сяоци сослалась на усталость после дороги, извинилась перед нянькой Ван и попросила разрешения не выходить в общий зал. Она велела подать себе несколько простых блюд и ушла есть в свои покои — чтобы никого не смущать. Ведь семья няньки Ван была для него «своими», а она пока оставалась чужой. Её присутствие могло помешать их задушевной беседе.

После ужина, умывшись и сменив одежду, Сяоци уселась за туалетный столик и принялась считать деньги. Днём она робко упомянула няньке о своём желании купить землю — и ожидала, что та сочтёт её назойливой или слишком самонадеянной. Но, к её удивлению, нянька не стала даже расспрашивать, а сразу же отправила кого-то разузнать подробности. Видимо, старушка была в прекрасном настроении: ходили слухи, что кое-кто пообещал взять Ван Луня с собой в Янчэн, когда отправится туда.

Сяоци было не до зависти чужому везению — ей нужно было тщательно подсчитать, на сколько земли хватит её сбережений.

«Четыре раза по четырнадцать — пятьдесят шесть… трижды шесть — восемнадцать… четыре на восемь — тридцать два…»

Если купить шесть му горной земли и четыре му в долине — придётся выложить сто сорок шесть лянов серебра.

А у неё в наличии только девяносто целых лянов, плюс восемь лянов мелочью — заработанных вышивкой, да ещё шесть лянов, отложенных из её ежемесячного жалованья. Всего — сто четыре ляна. Не хватает сорок два…

«Маловато…» — вздохнула она. — «Похоже, в любом веке пробиться вверх в столице непросто».

Она сидела перед зеркалом, уставившись на своё отражение, погружённая в тяжкие думы..

Ли Чу, заметив её издали, не стал входить — лишь остановился в дверях и замер, наблюдая в тишине.

Как и ожидалось, заметив его, она слегка ахнула — но тут же взяла себя в руки и, мгновенно надев приветливую улыбку, встала.

Ему вдруг стало любопытно: если бы он вошёл сразу, застал бы он её врасплох, лишив дара речи так, что она не смогла бы так быстро «взять себя в руки»?

«Уже так поздно… Что привело вас, господин?» — спросила она, всё ещё не до конца оправившись от его внезапного появления. Только что она целиком была погружена в свои мысли, и его приход стал для неё настоящим потрясением.

«Там, в моих покоях, сломался подогрев пола. Нянька сказала, что здесь всё исправно, — вот я и пришёл,» — сказал он и, не дожидаясь ответа, вошёл в спальню и, согнувшись, уселся на кровать.

«…Что это значит?» — мелькнуло у неё в голове.

Неужели он хочет поменяться комнатами? Или… нет, вряд ли! Он ведь явно не проявлял к ней никакого интереса — за всё это время даже пальцем не притронулся.

«Я… я сейчас позову Цинлян, пусть поможет вам умыться,» — пробормотала она, уже делая шаг к двери.

Но тут же вспомнила: пока считала деньги, ей показалось, что служанки мешают, и она отправила Цинлян с Хунфу прочь, помочь няньке Ван упаковать вещи.

«Ладно… тогда я сама всё приготовлю,» — пробормотала она, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле.

«Не надо, я уже умылся в своём дворе,» — спокойно ответил он, с интересом наблюдая за паникой, мелькнувшей в её глазах.

Сяоци посмотрела на него с досадой и смущением. В его взгляде читалось откровенное любопытство — как у человека, которому нечем заняться, и он забавляется, как ребёнок с щенком.

Ей стало обидно: он явно не испытывал к ней никакого влечения — ни страсти, ни даже обычного мужского интереса. Просто играет, развлекается… а у ней уже холодный пот на спине выступил.

«Уже поздно, если у тебя нет других дел, ложись спать» — произнёс он, закинув руки за голову, удобно устраиваясь на подушке.

Он немного подождал, но она всё ещё стояла как вкопанная. Тогда он похлопал по постели рядом с собой и тихо добавил: «Рано или поздно это должно случиться. А той жизни, о которой ты, наверное, мечтаешь, со мной не будет».

Он никогда не станет таким, как Лу Лян, который ради женщины готов был потерять рассудок. Если бы та самая Ву Чэнцзюнь не устроила сама катастрофу, возможно, они и правда прожили бы вместе до самой старости. В конце концов, все женщины похожи: лишь бы не капризничали — и он примет любую. Эта девочка, в общем-то, неплоха: ни в чём не упрекнёшь, ведёт себя разумно, а порой даже забавна — особенно когда применяет мудрую стратегию «прикинься ветошью и дурочкой».

Только что во дворе он услышал от старика Ван последние новости из Циньчуаня: там, узнав, что он к ней безразличен, уже начали подыскивать ему других женщин. Нянька Ван тут же воспользовалась моментом и посоветовала: лучше уж оставить эту, из рода Ву — с ней проще управиться, чем позволять старшей родне совать нос в его личную жизнь. Да и девочка-то не глупа, держится достойно.

Вспомнив при этом весь скандал вокруг семьи Лу, он окончательно укрепился в мысли: жизнь должна быть простой. Лучше оставить одну женщину, к которой он хоть немного привык, чем тащить в дом кучу чужих, которые принесут одни хлопоты.

Размышляя так, где-то в глубине души он вдруг почувствовал некоторое.. волнение? И потому и пришёл сюда сегодня — совершенно открыто, без всяких сомнений — чтобы воспользоваться своим правом мужа.

Женщины порой удивительно противоречивы. Даже живя уже вторую жизнь в женском обличье, Сяоци так и не научилась до конца понимать собственные поступки.

Например, когда он произнёс эти слова, у неё, по идее, было два варианта. Первый — развернуться и убежать. Но вместо того чтобы действовать, она тут же начала взвешивать последствия такого бегства… И пока она размышляла, первый путь исчез сам собой — потому что её уже подхватили и уложили на кровать.

Остался второй — покориться. Но и с ним вышла осечка: в самый решительный миг она вдруг рванулась назад — к первому варианту, к сопротивлению.

Она плакала и умоляла: это был не игривый отказ, не кокетливая «нет, но да». Просто… ей правда не хотелось, чтобы всё было именно так!

Из-за всего этого их первая близость вышла по-настоящему ужасной. Ей пришлось страдать, а он — разъярился по настоящему: потому что перед самым важным моментом она изо всех сил пнула его ногой, причём несколько раз прямо в ещё не зажившие раны. Будь она милой и нежной, и продолжай просить по-хорошему, возможно, он бы и отступил. Но чем яростнее она сопротивлялась, тем сильнее просыпалась в нём жестокая, властная жилка — та самая, что требовала немедленно сокрушить противника, без малейшей пощады.

А потом она вдруг затихла, обмякла и, прижавшись к подушке, тихо заплакала. В эту минуту она выглядела по-настоящему трогательной — хрупкой, беззащитной, как сломанная веточка. Он невольно ослабил хватку…

…Только чтобы обнаружить, что эта плутовка всего лишь применяла тактику «жалкого войска». Стоило ему расслабиться, как она снова вернулась к прежним повадкам и попыталась лягнуть его. Принцип «не преследуй разбитого врага» на ней явно не работал.

Тактика «жалкого войска» (哀兵计策, āi bīng jìcè) — отсылка к классической военной стратегии, когда слабая сторона намеренно демонстрирует свою беспомощность, чтобы вызвать у противника пренебрежение или жалость и заставить его снизить напор атак.

Эту брачную ночь можно было назвать довольно кровавой. Впервые в жизни Ли Чу пролил кровь из-за женщины — да ещё и прямо на ложе: старые раны вновь разошлись. Горечь и досада, клокотавшие у него внутри, были непередаваемы.

Но и у Сяоци настроение было не лучше. Ни чувств, ни возбуждения, уж тем более — удовольствия. Только тупая боль во всём теле, синяки и ощущение полной опустошённости.

Теперь они сидели друг против друга на кровати, оба в пятнах крови, насупленные и злые: она — на коленях, он — скрестив ноги, словно два врага после схватки, готовые в любую секунду снова броситься в бой.

«Выходит, семья Ву прислала тебя не для союза, а чтобы прикончить меня?» — процедил он сквозь зубы, проведя пальцем по свежей крови на боку.

Сяоци молча, с вызовом вытерла щёку, стирая ещё не засохшие слёзы. Ей было не до слов: всё тело ныло, сердце кололо от обиды, и препираться с ним сейчас она просто не могла.

Они ещё немного померялись взглядами, пока его терпение, видимо, не иссякло. Он махнул ей рукой: «Принеси мазь»

Через пару дней ему предстояло отправляться на север. С такими ранами разве пересечёшь границу и встанешь лицом к лицу с врагом?

«Старый генерал Гао был прав,» — подумал он с горечью. — «Женщины и впрямь сплошное проклятие».

Сяоци никак не могла успокоиться и пропустила его слова мимо ушей.

«Если я позову кого-нибудь снаружи, чтобы обработать раны, как думаешь, какой тебе будет уготован приговор?» — холодно спросил он. — «Порки, согласно семейному уставу, точно не избежать».

Невыполнение супружеского долга и неповиновение мужу. В ту эпоху обязанностью жены (или наложницы) было служить и угождать мужу, в том числе в интимной жизни. Её активное сопротивление (вплоть до нанесения ему травм) и последующий отказ оказать ему базовую помощь (перевязать раны) рассматривались бы как:

Грубейшее неповиновение.

Отказ выполнять супружеский долг.

Нанесение вреда здоровью главе семьи — что само по себе было тяжким преступлением в рамках любой семьи.

Она всё ещё молчала, глядя на него с немым упрямством.

Они снова долго мерялись взглядами, пока наконец Сяоци не вернула себе немного здравого смысла. Если живешь под чужой крышей — учись кланяться безропотно.

Она встала, подошла к шкафу, достала мазь, открыла флакон и начала молча наносить лекарство на его раны. Слёзы при этом всё так же капали одна за другой — она то и дело проводила тыльной стороной ладони по щеке, вытирая их. Её гордость презирала эту слабость, но тело, измученное и растерзанное, будто само требовало выплакать боль и обиду.

Глядя на неё, Ли Чу почувствовал, как его уверенность в собственной правоте куда-то испаряется. Пусть её поведение и было противоречивым — то сопротивление, то покорность, — но в конечном счёте он и правда был с ней слишком груб..

«В следующий раз, если ты не хочешь… просто скажи заранее,» — тихо произнёс он.

Когда ситуация доходит до такой точки невозврата, ожидать от него снисхождения бесполезно, тем более что выбранный ею способ отказа выглядел скорее как дерзкое «попробуй меня сломать».

Сяоци не ответила — только молча продолжила обрабатывать раны, пока не потратила всю мазь из баночки до последней капли. Лишь тогда она подняла глаза. От слёз её взгляд стал прозрачным и блестящим в свете лампы, а розовый шелковый нагрудник, с вздрагивающими тесемочками у хрупких ключиц лишь усиливал эту трогательную, почти соблазнительную мягкость

Ли Чу почувствовал, как внутри снова поднимается жар, и торопливо отвёл глаза.

«Ложись спать,» — бросил он, натягивая одежду кое-как, — «я пойду к себе».

И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

Так и завершилась их брачная ночь — самая обычная ночь, ставшая вдруг необычной..

После всего случившегося Сяоци думала, что он больше не станет её трогать.. И лишь позже поняла, насколько наивными были её ожидания.

http://tl.rulate.ru/book/168216/11687270