Готовый перевод I Became Napoleon’s Genius Son / Я стал сыном Наполеона!: Глава 22

Январь 1793 года. Ветра на Корсике всё ещё колюче-холодные.

— Апчхи!

На ледяном морском ветру чихнул молодой человек.

Худой, почти костлявый, но взгляд его остер и пронзителен.

Стоило бы ему чуть набрать вес, и его назвали бы красавцем, но сейчас юноша лишь шмыгал носом, то и дело потирая его рукой.

Это был Наполеон Бонапарт.

Вообще-то он числился лейтенантом французской армии, но сейчас находился в затяжном отпуске на родной Корсике.

Почему? Официально – чтобы нести идеи революции, на деле же – чтобы подготовить почву для независимости острова.

Разумеется, всё шло далеко не по плану.

Причина была проста: лидер корсиканских борцов за свободу терпеть не мог Наполеона.

В этот момент по побережью кто-то прибежал, выкрикивая на ходу:

— Брат! Ты что здесь делаешь? Тебя Жозеф ищет!

Это был тоже довольно симпатичный юноша, пусть и не столь яркий, как Наполеон. Однако его лицо, искажённое гримасой недовольства, выдавало человека, обиженного на весь мир.

Восемнадцатилетний парень: уже не мальчик, но ещё и не муж. В оригинальной истории он станет и верным помощником Наполеона, и его самым ярым оппонентом.

Третий сын семьи Бонапарт – Люсьен Бонапарт.

Наполеон мельком глянул на Люсьена и фыркнул:

— Меня? Зачем? Паскуале Паоли и так собирается сместить меня из корсиканского собрания.

— Да не в этом дело!

— А в чём тогда?

Люсьен подбежал ближе и выдохнул:

— Король покончил с собой! Из Парижа только что пришла весть!

На этот раз даже скептичный Наполеон не скрыл изумления.

— Что ты несёшь? Ты же не про Короля Людовика сейчас?

— Про него. Говорят, наложил на себя руки ещё в сентябре! Собрание скрывало это, и до нашего острова новости дошли только сейчас! Видимо, всё это время было не до того из-за битвы при Вальми и кампании в Бельгии.

— Боже мой… Неужели у Людовика хватило на это смелости?

Самоубийство Людовика XVI произошло в сентябре. Сразу после смерти монарха Конвент скрыл этот факт.

Дело в том, что примерно в это же время началась так называемая революционная война.

Вокруг охваченной революцией Франции сжалось кольцо врагов: началась война с Австрией и Пруссией. Очагом столкновения стала Бельгия на северо-восточной границе.

Однако вечно скрывать смерть короля было невозможно, и в октябре правда выплыла наружу. Париж стоял на ушах.

Просто до Корсики – далекого острова в Средиземном море, блокированного британским флотом, – известия шли слишком долго.

Наполеон погладил гладко выбритый подбородок и усмехнулся.

— А это становится интересным.

— Что? Брат, я, конечно, тоже республиканец, но король мертв… Что тут интересного?

— Он покончил с собой. Его не казнили. Именно это меняет всё дело.

Наполеон блеснул глазами, вспоминая Францию перед своим отъездом на Корсику.

— Национальное собрание… или теперь уже Национальный конвент? В общем, представь, если бы Конвент казнил короля, как и планировалось. Что бы тогда было?

— Ну… Раз они убили короля, началась бы война?

— Война и так идет! И гражданская война уже неизбежна! Проблема в другом.

Война была неотвратима. Казнь королевской семьи, ответный мятеж роялистов, хаос – всё это Наполеон, обладавший невероятным чутьем, предвидел заранее.

Но самоубийство короля он предугадать не мог. К чему это приведет?

— Люди почувствуют не ненависть к королю, а жалость.

Наверняка Национальный конвент сейчас попытается убить королеву. Им нужно принести кого-то в жертву, чтобы утвердить свой авторитет.

Однако народная поддержка не будет столь яростной, как они рассчитывают. Потому что король не был казнен – он ушел сам.

Люсьен непонимающе моргнул:

— О чём ты? Вся эта каша заварилась только из-за того, что король был никчемным.

— Ты правда так думаешь? И все так думают? На самом деле французы – да даже мы, корсиканцы – считали его просто тираном.

— Да если бы у этого ничтожества хватило способностей стать тираном, это было бы счастьем! — Съязвил Люсьен.

Наполеон хохотнул и пояснил:

— Вот именно. И этот «тиран» покончил с собой. Его не обезглавили на эшафоте. В такой ситуации французы исторически начинают думать ровно об одном.

— О чём?

— Об Анри IV.

Наполеон упомянул предка Людовика, знаменитого своими любовными похождениями.

— При жизни он был крайне непопулярен. Но стоило его убить – и общественное мнение перевернулось на сто восемьдесят градусов.

Анри IV был великим королем, прекратившим Гугенотские войны. Но при жизни его, бывшего протестанта, католическое большинство Франции презирало. Однако стоило ему пасть от руки фанатика, как его тут же начали воспевать как невинно убиенного мудрого правителя.

Странно, но таков уж характер французов.

Станет ли Людовик исключением? Вряд ли.

— Была ли это воля короля или чей-то тонкий расчет, но это перевернет всю политическую арену.

Наполеон поразительно точно зрел в корень. Он допустил мысль, что кто-то мог «спланировать» этот инцидент. Хотя, сидя на острове, он не мог знать, кто именно за этим стоит.

Продемонстрировав свою проницательность, Наполеон цокнул языком.

— Впрочем, для нас сейчас важнее, завоюем ли мы Сардинию или мусье Паоли вышвырнет нас вон.

— Да, это верно. Сначала нужно освободить Корсику!

— А в это время Париж лихорадит… Эх.

К сожалению, Наполеон сейчас стоял на распутье. Будучи корсиканским патриотом, он впал в немилость у Паоли, который придерживался курса на сближение с Англией.

По иронии судьбы, Наполеон был горячим поклонником Паоли. Но тот заклеймил его как профранцузского ставленника только за то, что юноша окончил французскую военную академию.

Ситуация была патовой. Чтобы доказать свою преданность делу, Наполеону нужно было либо захватить соседнюю Сардинию, либо бежать с Корсики.

Наполеон нахмурился, а затем вдруг склонил голову набок.

— Интересно, та красавица благополучно добралась до Парижа?

— А? О ком ты?

— Да так… была одна замужняя дама с на редкость дерзким мальчишкой в сыновьях.

Наполеон усмехнулся, вспомнив Жозефину и Юджина, которых видел в Марселе.

— Любопытно, как там этот малец в Париже. Эх, лезут же мысли в голову… Просто на этом острове совсем нет красавиц!

Январь 1793 года. Время для взлета Наполеона ещё не пришло.

В Париже тоже было студено.

— Королеву нужно убить.

И здесь нашелся костлявый молодой человек с острым взглядом.

Дом Робеспьера был невелик, что делало его идеальным местом для тайных бесед.

Юношу, произнесшего эти жуткие слова, звали Сен-Жюст. В будущем история запомнит его как «Архангела Террора».

Хотя эпоха массовых казней аристократов ещё не наступила, речи Сен-Жюста уже заставляли кровь стынуть в жилах. Он говорил только о смерти.

— Король покончил с собой. Австрия, Пруссия, а теперь и Англия уже объявили нам войну. Мы сражались при Вальми, но на бельгийской границе до сих пор гремят бои.

— Но… разве последняя кампания была начата не для помощи бельгийским товарищам по революции? — Возразил Камиль Демулен.

Сен-Жюст холодно блеснул глазами:

— Это больше похоже на предсмертные конвульсии Жиронды. Они нанесли удар первыми, чтобы подавить нас, Монтаньяров, и захватить власть в Конвенте.

Он продолжал чеканить слова:

— Если так пойдет и дальше, Франция погибнет. Революция захлебнется, и нам всем отрубят головы. Как аристократам.

К январю 1793 года Франция действительно оказалась на грани краха. В оригинальной истории война тоже началась в этот период, и виной тому была кампания в Бельгии.

Причина была проста: в ту эпоху территория Бельгии принадлежала Австрии. Однако в Льежском епископстве вспыхнула «независимая революция» – вдохновленные французским примером граждане восстали против австрийского владычества.

Разумеется, Австрия прислала войска для подавления бунта, и граждане обратились за помощью к Франции. В ответ Франция выставила армии под началом Лафайета и Дюмурье. К маю 1792 года Бельгия была освобождена.

Однако в августе 1792 года объединенные силы Пруссии и Австрии перешли в контрнаступление. В этой критической ситуации голоса, требующие смерти короля, звучали всё громче. Но именно тогда Людовик покончил с собой.

— В прошлом году, если бы Лафайет не победил при Вальми, мы бы уже были мертвы. Ирония в том, что победил именно Лафайет, — прорычал Сен-Жюст.

Битва при Вальми. В оригинальной истории победу в ней одержал Дюмурье. Но благодаря вмешательству Юджина Лафайет удержался на плаву и лично командовал войсками.

Тридцать шесть тысяч солдат Северной армии Франции против тридцати четырех тысяч пруссаков. С тактической точки зрения ничего особенного, но для Революционного правительства это была первая победа. Революция получила второй шанс.

Но именно это поставило радикалов-Монтаньяров в трудное положение.

Почему? Одна победа не означала конца войны, триумф достался Лафайету – лидеру конституционных монархистов, а экономика по-прежнему лежала в руинах. К тому же Англия начала проявлять открытую враждебность. Как ни крути, Британия тоже была монархией, и самоубийство короля не вызвало у неё симпатии к Национальному конвенту.

Именно поэтому Монтаньяры, захватившие власть после бегства Людовика, оказались прижаты к стене. И Сен-Жюст предложил выход: смерть королевы.

Камиль Демулен, Огюстен Робеспьер и Дантон нахмурились.

— Значит, убить её?

— В отличие от короля, вопрос о казни королевы вызывает массу споров. Это будет непросто.

— Верно. Если бы короля казнили по приговору, это одно, но его самоубийство спутало нам все карты.

Ситуация изменилась именно из-за вмешательства Юджина. В оригинальной истории Людовика XVI казнили как раз в январе 1793 года. Проблема была не только в попытке бегства, но и в наступлении австрийцев с пруссаками. До победы при Вальми Северная армия терпела поражение за поражением. Когда пруссаки подошли к Парижу, горожан охватил ужас, что и привело к казни монарха.

Но здесь Людовик умер раньше, причём сам. А победа при Вальми дала гражданам передышку. Как и предвидел Наполеон на юге, в Париже поднялась волна сочувствия. Никто не призывал вернуть трон, но расправа над оставшимися членами королевской семьи стала делом щекотливым.

Конечно, сторонников казни всё ещё было много, но даже Монтаньяры, лидеры республиканцев, колебались. Однако Сен-Жюст был непреклонен.

— Поэтому мы должны убить хотя бы королеву!

Он буквально взревел, обращаясь к Дантону, который внезапно превратился в умеренного:

— Господа, если мы этого не сделаем, монархия восстанет из пепла!

— Сен-Жюст, ты перегибаешь палку. Революция уже прошла точку невозврата. Король в любом случае мертв.

— Мусье Дантон, но принц-то жив!

Дантон, когда-то ярый вожак революционных масс, лишь покачал головой:

— Король в своем завещании объявил, что принц – не его сын. Это завещание имеет юридическую силу.

Завещание Людовика XVI – документ, подписанный им в последние минуты жизни. Его нашли на месте самоубийства, и подлинность не вызывала сомнений. И в этом тексте Людовик прямо заявил, что Людовик-Шарль ему не родной.

Даже если бы монархия сохранилась, у дофина теперь был неустранимый изъян: отец отрекся от него.

Но Сен-Жюст не сдавался:

— Даже если не принц, за границей полно братьев короля! Они в любой момент могут предъявить права на престол!

— Тогда и убивай их, при чём тут эта австрийка?

— Смешно. Вы что, теперь защищаете королеву?

Дантон вскипел, не выдержав нападок дерзкого двадцатишестилетнего юнца:

— Да нет же! Я говорю, что общественное мнение против! Конституционные монархисты сейчас на коне из-за сочувствия масс. Мы не знаем, когда Лафайет решит вернуться в политику!

Сразу после Вальми Конвент поспешно отправил Лафайета в отставку. Иного выхода не было: герой Войны за независимость США, защитник народа, предотвративший Расстрел на Марсовом поле, а теперь ещё и триумфатор Вальми – его влияние стало опасным. Но даже лишенный командования, Лафайет оставался мощной фигурой. Если он вернется, то возглавит умеренных, а смерть королевы может дать ему в руки козырь в виде народной жалости.

Именно этого опасался Дантон. В этот момент Максимилиан де Робеспьер, хранивший доселе молчание, подал голос:

— Какую выгоду принесет нам смерть королевы, Сен-Жюст?

Тот с готовностью ответил:

— Мы делаем это не ради выгоды, а ради Революции, мусье Робеспьер.

— И всё же нам нужны аргументы, чтобы убедить людей. Как ты и сказал, скоро война. Большая война, которую начала Франция. Враги сильны, экономика катится в пропасть. Есть ли у тебя способ переломить ситуацию?

— Есть. Победа. Причём победа генералов-революционеров!

Сен-Жюст с жаром изложил свою идею:

— Нужно вычистить из армии офицеров Жиронды и массово продвигать тех, кто предан идеалам Якобинцев. Мы должны сделать эти победы достоянием наших Монтаньяров!

Короче говоря, «революционный дух» ставился выше таланта и опыта. Нужны были не конституционные монархисты вроде Лафайета, а истинные республиканцы.

Как ни странно, в оригинальной истории этот план сработал, так как среди выходцев из низов действительно родились военные гении, включая Наполеона. Правда, плоды этого успеха стали очевидны уже после падения Сен-Жюста. Но сейчас его слова звучали для членов фракции убедительно. Ведь главной проблемой был Лафайет – герой Вальми.

Робеспьер холодно спросил:

— И как это связано со смертью королевы?

— Это станет сигналом к чистке армии от роялистов и монархистов!

Королева была символом. Символом Старого порядка. Уничтожив символ, они заставят каждого осознать: наступила новая эра. Такова была логика Сен-Жюста.

Робеспьер наконец кивнул:

— Хорошо, действуй. Но ведение процесса поручи Эберу.

— Мусье Робеспьер! Такая честь должна принадлежать мне!

— Нет. Мы не знаем, какие подводные камни могут всплыть.

Стиснув зубы, молодой Сен-Жюст в ярости выскочил из комнаты.

— Хлоп! — Дверь содрогнулась.

Дантон, глядя на это с горькой усмешкой, тоже поднялся.

— Что ж, я пойду. Надеюсь, вы справитесь с последствиями.

Это был четкий жест: он не желает марать руки в крови королевы. Робеспьер проводил его тяжелым, ледяным взглядом. Рано или поздно за это малодушие придется заплатить. Огюстен Робеспьер, верный помощник и брат, со вздохом спросил:

— Похоже, Дантон тоже хочет умыть руки, брат. Но не слишком ли торопится Сен-Жюст?

— В его словах есть зерно истины. Огюстен, ищи в армии тех, кто может стать нашим соратником. Нам нужно будет рекомендовать их к повышению.

— Понял. А как насчет Гоша? Он знаком с тобой, служил офицером гвардии.

Робеспьер на мгновение задумался и кивнул:

— Вызови его. Как только закончится суд над королевой.

В Гоше можно было не сомневаться: таланты талантами, но в его храбрости сомневаться не приходилось. Разве не он отправился в Новый Свет, чтобы спасти женщину? К тому же он искренне сочувствовал идеям революции.

Робеспьер перевел взгляд на окно.

— Кажется, пойдет снег.

Снежинки одна за другой начали опускаться на зимний Париж.

На улицах слякоть, но парижское небо ослепительно белое.

— Королеву надо казнить!

— Да что ты несешь? Она несчастная женщина. Зачем так жестоко?

— Несчастная? Эта австрийка? Ты не слышал, что война начинается? Всё из-за неё!

Под падающим снегом люди не играли в снежки, а яростно спорили. Будь в городе настоящий голод, им было бы не до политики. Будь времена сытыми – не было бы повода для злости. Но Париж застрял в той фазе бедности, когда еще есть силы кричать, но уже нет сил терпеть. Это и порождало ярость против символа Старого порядка – королевской семьи.

Впрочем, голоса сочувствия тоже звучали.

— Ну, король-то сам руки на себя наложил, разве нет?

Услышав это, один мальчишка, выругавшись, отвернулся.

— Проклятье.

Его звали Арман Ганэ. Когда-то его домом был Версальский дворец. Теперь же он ютился в трущобах на окраине Парижа.

— О чём кручинимся? Разве ты не хотел смерти королевы, Арман?

— Кто это сказал?! Что за чушь… а?

— Давно не виделись.

Арман уже собирался вспылить, но, обернувшись, замер от удивления. Перед ним стоял тот, кого он никак не ожидал встретить.

Юджин де Богарне, бывший паж принцессы. С начала революции они не виделись, и за это время он заметно вытянулся. Впрочем, прошло уже четыре года, удивляться нечему. Двенадцатилетний Юджин вместе с Ипполитом подъехали к Арману верхом на конях.

— Так ты хочешь спасти королеву, Арман?

Арман растерянно моргнул. Само его имя было даровано ему Марией-Антуанеттой. Когда-то он чуть не погиб под колесами королевской кареты, но королева спасла его и, повинуясь капризу, объявила своим приемным сыном и взяла во дворец. Арман всегда считал, что именно тогда его жизнь пошла наперекосяк. Он ненавидел роскошный Версаль, который никогда не стал бы его по-настоящему. И он ненавидел королеву, которая навязала ему эту чужую жизнь.

Арман процедил сквозь зубы:

— Королева… она всегда делает только то, что хочет сама.

Поэтому, как только вспыхнула революция, он сбежал из дворца. В общем хаосе его побег никто не заметил, и мук совести он не испытывал. Напротив, каждый раз, когда королевская власть рушилась, он чувствовал мрачное удовлетворение. Вспоминая об этом, Арман скрипнул зубами:

— Она растила меня как комнатную собачонку, просто подбрасывая корм.

— Аристократы часто смотрят на простых людей именно так, — заметил Юджин.

— Но всё же! Если бы она не подобрала меня в тот день!

И всё же он не мог забыть лица королевы, которая всегда улыбалась при виде него.

— Я бы уже давно сдох на этой мостовой. Я хочу мести, но я не хочу видеть, как её голову с позором швыряют в корзину!

Он не хотел её смерти. Эта «мать», которую он ненавидел тем сильнее, чем меньше она была настоящей. Если бы он мог, он бы спас её. Но что он мог сделать? Арман был никем.

Юджин тонко улыбнулся:

— Верно. Настоящая месть – это не смерть королевы, а возможность наблюдать, как она лишается своего величия.

— Что?

— Если хочешь спасти её, ты должен мне помочь, — Юджин придвинулся ближе и понизил голос:

— Ты ведь знаешь, где сейчас держат бывшего дофина?

— Знаю. У Антуана Симона, сапожника, который живет в соседнем доме.

— Идеально.

Антуан Симон, обычный пьяница-сапожник из Парижа. В истории его имя осталось лишь потому, что ему поручили «присматривать» за Людовиком-Шарлем, наследником престола. После смерти короля Конвент бросил королеву в тюрьму, а принца и принцессу разделил и посадил под домашний арест. Опекуном принца и стал Симон, живший как раз за стеной у Армана.

Арман недоуменно захлопал глазами:

— И что в этом идеального?

— Побег.

— Что-что?!

У Армана отвисла челюсть. Юджин, успокаивая его, указал на Ипполита:

— Не волнуйся. Тебе не нужно устраивать полноценный побег для принца. Мне нужно, чтобы ты вывел его всего на один день. И ты будешь не один – Ипполит тебе поможет.

— Да, наша служба безопасности Богарне сработает в лучшем виде, — подмигнул Ипполит.

— Да подождите вы! Зачем идти на такой риск? И когда?

Несмотря на шутливый тон Ипполита, Арман был в ужасе. Выкрасть дофина даже на день – безумие. Зачем всё это?

Юджин ответил коротко и ясно:

— В день суда над королевой приведи принца прямо в зал заседаний.

Скоро должен был решиться вопрос о казни Марии-Антуанетты. В оригинальной истории на этом суде она держалась с величавым достоинством, но всё равно была приговорена к смерти. Юджин не собирался этого допускать. Он сделает её падение ещё более сокрушительным, но именно это её и спасет.

Глаза Юджина лихорадочно блеснули:

— В тот день принц перестанет быть принцем, а королева перестанет быть королевой.

Пока Франция готовилась к войне с внешним врагом, Юджин начал свою собственную битву. Битву за жизнь королевы и принцессы.

http://tl.rulate.ru/book/166822/11060589