Готовый перевод I Became Napoleon’s Genius Son / Я стал сыном Наполеона!: Глава 21

В этот миг во Франции нашелся человек, познавший самое глубокое падение.

— Что же всё-таки произошло?

Луи де Бурбон Капет, человек, которого всё еще титуловали королем Франции.

Место, где сейчас метался монарх, – монастырь под названием башня Тампль.

Его имя восходит к знаменитому ордену тамплиеров.

Короля заточили там, где когда-то тамплиеры, лишившись своего могущества, были истреблены по воле монарха.

Это случилось еще в сентябре прошлого, 1791 года.

Миновал март 1792 года, а король так и не получил свободы.

В чем же причина?

В том, что его обнаружили при попытке бегства из Пале-Рояля, бывшей резиденции герцога Орлеанского.

Прежде чем он успел даже выбраться из Парижа.

— Ведь Орлеан определенно протянул руку помощи…!

Король бежал не просто так, очертя голову.

Первый аристократ королевства, защитник революции, человек, именовавший себя Филиппом Эгалите.

Герцог Орлеанский прислал к королю Людовику тайного посланца.

Причем дворянина, которого Людовик неплохо знал.

— Давно не виделись, ваше величество.

Пьер Шодерло де Лакло.

Этот человек был знаменитым писателем.

Автор романа «Опасные связи», ставшего для потомков эталоном истории о любовных треугольниках.

В конце XVIII века это был главный бестселлер Франции.

Король не мог не знать этого литератора из знати.

Более того, писатель был ближайшим сподвижником герцога Орлеанского.

Людовик мерил шагами комнату, вспоминая слова Лакло:

— Меня прислал его светлость герцог Орлеанский. Всё уже готово, вам нужно лишь выбраться самому.

— Только мне? А королева? Принцесса и дофин?

— Ваше величество, только если спасется король, жизни королевы, дофина и принцессы будут в безопасности. Напротив, если вы будете двигаться вместе, вас легко поймают. Разве у вас уже нет такого опыта?

Будь это единственным доводом, король не поверил бы Лакло.

— Неужели вы всё еще верите графу Ферзену? Взгляните на это.

Король, весь дрожа, взял в руки письмо, которое до сих пор сжимал в пальцах.

— «Мой дорогой друг, я не могу без тебя. Я люблю тебя».

Почерк королевы, Марии-Антуанетты.

Письмо, полное отчаяния и адресованное графу Ферзену, попало в руки герцога Орлеанского.

Он знал.

Еще за годы до революции ходили слухи, что у королевы с графом Ферзеном были весьма неоднозначные отношения.

Но это было до рождения детей.

Он думал, что всё в прошлом.

И вот теперь выяснилось, что королева до сих пор шлет графу Ферзену письма, полные пылающей страсти.

Может, и побег она затеяла лишь для того, чтобы быть рядом с графом?

Чувство предательства, унижение, страх.

Руки Людовика, сжимавшие письмо, затряслись.

— Да. Это был почерк Марии. Поэтому я и поверил.

Вот почему Людовик в конце концов решился бежать в одиночку.

Успокаивая совесть оправданием, что сначала спасется сам, а потом вызволит королеву.

Но истинная причина была иной.

Обида на королеву.

Позор оттого, что герцог знает правду.

Страх, что Мария может его покинуть.

Эти семейные дрязги подтолкнули к действию монарха, гордившегося тем, что он король Франции, – Людовика XVI.

Но Людовик XVI попался при попытке бегства.

И вот уже больше полугода он томится в башне Тампль, отрезанный от внешнего мира.

— Почему же всё провалилось? Нет.

Людовик XVI, содрогаясь всем своим грузным телом, вцепился в каменную стену.

— Почему я, король, должен предстать перед «судом»?

Век абсолютизма, XVIII столетие.

Король – носитель суверенитета.

Даже в соседней Британии, где парламент захватил инициативу, от короля не требовали предстать перед судом.

В стародавние времена мятежники убили английского короля.

Но после этого даже их предводитель Кромвель был подвергнут посмертной казни.

Тем более во Франции, где короля когда-то называли Солнцем.

Однако перед Людовиком XVI лежало обвинительное заключение.

— «Гражданин Людовик Капет обвиняется в государственной измене!»

Этот документ составил не парижский парламент, который уже разогнали.

Национальный конвент.

За эти полгода Национальное собрание было распущено, и на его месте возник новый орган под названием Национальный конвент.

Поистине «революционное» собрание, где право голоса получили почти все взрослые мужчины.

В оригинальной истории такой Конвент появился лишь в сентябре 1792 года.

Но предотвращение бегства Людовика XVI в Варенн и последовавшая за этим неудача с побегом из Тюильри перевернули историю.

Людовик XVI, не знавший всего этого, негодовал не из-за Конвента, а из-за сути обвинения.

— Да еще и государственная измена! Неслыханно! Разве не они сами совершают измену!

Свергли правительство страны.

Управляют государством как им вздумается.

И более того – разве не они заперли суверена, короля, в этой клетке?

Конечно, Людовик XVI уже признал Конституцию, когда Генеральные штаты превратились в Национальное собрание.

Конституцию, признающую, что сувереном является не король, а народ.

Но в голове короля Людовика подобных мыслей, разумеется, не было.

Дрожа всем телом, король возопил:

— Я никогда этого не приму!

Но голос его лишь отозвался эхом в стенах башни Тампль.

Подобно крикам тамплиеров, когда-то преданных французским королем.

Национальный конвент, Convention nationale, собрание самых радикальных фанатиков эпохи революции.

— Требую смертной казни для короля!

В авангарде этих требований стоял, конечно же, Максимилиан де Робеспьер.

На самом деле путь к созданию Национального контента был тернист.

Любые выборы проводятся путем голосования избирателей за своих представителей.

Однако поначалу Законодательное и Национальное собрания давали право голоса лишь тем, кто обладал определенным имуществом.

Монтаньяры, включая Робеспьера, Дантона и Марата, выступали против этого.

Они утверждали, что право голоса должно быть у всего народа.

Конечно, под «всем народом» в те времена подразумевались только взрослые мужчины.

Разумеется, против этого выступали не только конституционные монархисты, но и умеренные, включая жирондистов.

И тут произошли три знаковых события.

Побег герцога в Варенн, столкновение на Марсовом поле и попытка побега короля.

В оригинальной истории король сбежал и был пойман.

На Марсовом поле Лафайет устроил бойню, расстреляв граждан.

Герцог Орлеанский остался невредим и вошел в Национальный конвент в качестве депутата.

Всё это изменилось.

И всё же король оставался преступником.

Об этом знал только Юджин, вошедший в зал вслед за своим отцом Александром.

В Собрании монтаньяры и Жиронда сошлись в яростной схватке.

Жан-Батист Луве де Кувре, депутат от умеренной Жиронды, надрывался в крике:

— Людовик виновен! Он совершил тяжкие преступления. Он вступил в сговор с заграницей, бросил свой пост монарха и пытался бежать! Но я против смертной казни! Это не в компетенции нашего собрания!

— Ни в коем случае! Дорогой депутат Луве. Будь это обычное преступление, возможно, так бы и было. И не будь войны, мы могли бы проявить милосердие! Но сейчас народ жаждет мести!

— Робеспьер! Неужели тебе мало той крови, что уже пролилась на площади! Разве нельзя хотя бы вынести смертный приговор с отсрочкой исполнения!

В этот момент с места вскочил Сен-Жюст.

— Это невозможно, Луве. Чтобы наша революция и наше государство жили, монарх должен умереть!

Если бы короля не поймали при попытке к бегству, дело бы не зашло так далеко.

С другой стороны, если бы весь Париж видел сцену побега короля, как в оригинальной истории, споров бы тоже не возникло.

Тогда казнь казалась бы само собой разумеющейся, и обсуждалась бы лишь отсрочка приговора.

Но после вмешательства Юджина конституционные монархисты уцелели.

Более того, среди тех, кто не боялся войны, было немало умеренных жирондистов.

Словом, монтаньяры не могли единолично диктовать свою волю.

Именно поэтому разгорелась такая жаркая дискуссия.

— Давайте проведем голосование в новом Конвенте! По вопросу смертной казни!

— Нужно срочное решение. Война уже началась!

— Армии Австрии и Пруссии уже у границ! Если мы убьем короля в такой ситуации, война только ожесточится! Давайте лучше решим это народным голосованием!

Дантон, Бриссо и Демулен вскакивали один за другим, выкрикивая свои доводы.

У Юджина затеплилась тень надежды.

Если дело дойдет до плебисцита, как предлагал Демулен, результат может быть иным.

Ведь в стране всё еще большинство населения сочувствовало королю.

Радикальные настроения царили в основном в Париже.

Что, если бы Лафайет в такой момент сказал хоть слово?

Но Лафайет лишь молча сидел на своем месте.

И тут…

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Поднялся человек с уродливым лицом и изрытой оспой кожей, но с глазами, горящими лихорадочным блеском.

— Дорогие депутаты. Я, Марат, скажу свое слово. Из-за роялистов и конституционных монархистов, пытавшихся меня убить, я только сейчас могу вас поприветствовать.

Жан-Поль Марат, один из трех столпов монтаньяров.

Самый радикальный из радикалов, человек, с самого начала требовавший установления республики.

К тому же он постоянно нападал на конституционных монархистов и жирондистов, требуя их смерти, за что еще в старом собрании на него постоянно подавали жалобы.

Марат, скрывавшийся от преследований в лондонских трущобах и парижской канализации, явился в зал заседаний.

Трудно было найти более яркое свидетельство того, что мир изменился.

— Это собрание наделено властью исключительно по воле суверенного народа. Но если народ будет голосовать по каждому вопросу, это обесценит само существование собрания!

Марат говорил властно и в то же время коварно.

Собрание само должно решить.

Вопрос о смерти короля.

Тогда все депутаты станут соучастниками.

Для роялистов они станут цареубийцами, для республиканцев – товарищами, вместе омывшими руки в крови революции.

На самом деле суть метаний умеренных депутатов была в ином.

Им было слишком страшно брать на себя смерть короля.

Вот истинное чувство депутатов.

И план Марата заключался в том, чтобы сделать всех соучастниками.

— Нельзя испрашивать согласия народа по каждому решению. Только те, кто хочет потянуть время ради тирана, могут предлагать подобное! Сейчас нет времени ни на гражданскую войну, ни на борьбу с внешним врагом!

Тут же его поддержал Сен-Жюст, выкрикнув:

— Послушайте, что кричат граждане снаружи!

Заседание проходило в зале дворца Тюильри.

Дворец Тюильри, бывший когда-то королевской резиденцией, примыкал к самому сердцу Парижа.

Снаружи доносились крики сбежавшихся радикально настроенных санкюлотов:

— Смерть! Смерть! Смерть!

Эти вопли не отражали мнение всего народа Франции.

Но они выражали волю как минимум половины парижан.

А даже если и не половины, насилием можно заставить их казаться большинством.

Марат с улыбкой победителя произнес:

— Вот он – голос народа.

Тогда Лафайет наконец открыл рот.

— Давайте выслушаем самого короля.

Все взгляды обратились к Лафайету.

Депутаты-конституционалисты, которые были против голосования, но не смели подать голос, приободрились.

Однако Юджин лишь нахмурился.

Внезапно Сен-Жюст, взиравший на Лафайета с явным презрением, спросил:

— Лафайет, вы против казни?

— Нет, я этого не говорил, Сен-Жюст. Я прошу лишь об одном дне. О последней возможности королю оправдаться.

— Хм, и зачем это нужно?

Сверкнув глазами, Сен-Жюст проревел:

— Если Людовик не умрет, умрет революция! Вы что, хотите признать революцию преступной!

Национальный конвент уже заточил короля Людовика.

Никакой компромисс с королем был уже невозможен.

К тому же факт того, что король пытался бежать, стал очевидным.

Отпустить короля в такой ситуации?

Тогда все присутствующие здесь депутаты будут казнены.

А революции придет конец.

Слова Сен-Жюста были чистой правдой.

И всё же слова Лафайета всё еще имели вес.

— Дорогие депутаты. Я в Новом Свете сокрушил власть короля. Я на площади предотвратил гибель граждан. И сейчас я отправлюсь на границы, чтобы остановить врага.

Лафайет был героем Войны за независимость США.

Благодаря вмешательству Юджина он стал и героем Марсового поля.

Более того, в условиях начавшейся войны в Конвенте трудно было найти генерала столь же преданного революции.

Большинство тех, кто имел военный опыт, были старой аристократией, а в революцию подались в основном офицеры из простонародья.

Лафайет обвел взглядом всех депутатов и задержал взор на одном человеке.

На Робеспьере, лидере монтаньяров.

— Поэтому я полагаю, что могу просить об одном-единственном шансе. Людовик всё еще остается королем французов.

Но на самом деле взгляд Лафайета был устремлен дальше.

На мальчика Юджина, который вознес генерала на эту вершину.

Глядя на ребенка, Лафайет зажмурился.

В этот миг Юджин всё понял.

Даже если удастся выбить право на последнее слово, короля уже не спасти.

Лафайет только что безмолвно признал это.

Робеспьер, молча изучавший Лафайета, кивнул.

Он прочитал мысли генерала – тот понимал, что жизнь короля не сохранить.

— Хорошо. Пусть будет один шанс. Завтра выслушаем оправдания Людовика.

В этот момент Юджин принял решение.

Теперь оставался только один путь.

В башне Тампль раздались шаги юного мальчика.

— Топ, топ, топ.

Сегодня король Людовик снова пребывал в унынии и отчаянии, глядя в небо в ожидании спасения.

Услышав звук шагов, он поначалу не обернулся, решив, что это тюремщик.

Но в этот день звук был иным.

Это не был шум от раздачи еды или уборки нечистот.

Почуяв чье-то замершее присутствие, Людовик XVI повернул голову и широко раскрыл глаза.

— Юджин?

Юджин де Богарне.

Паж принцессы, которого нанял сам король.

Вундеркинд, проявивший магическое чутье в азартных играх и распродавший государственные облигации США.

Вундеркинд Юджин отвесил низкий поклон.

— Давно не виделись, ваше величество.

Обрадованный король шагнул к мальчику.

— Как ты здесь оказался? О, это Лафайет помог?

— Да.

— Что решило Собрание? Они хотят моей смерти? Но они ведь дадут мне право на последнее слово?

Юджин же с бледным лицом смотрел на короля и лишь спросил:

— Ваше величество, вы хотите спасти королеву, принцессу и дофина?

— Конечно.

— В таком случае вы должны уйти.

Король, не понимая, сначала хлопнул глазами, а потом гневно уставился на него.

— Что?!

Монарх не был глупцом.

Ему лишь не хватало проницательности.

Поэтому он сразу понял смысл слов Юджина.

Покончи с собой.

Вот что сейчас сказал Юджин.

Но с какой стати король должен лишать себя жизни?

Это деяние, которое даже Католичество, в которое верил монарх, считает грехом.

Но Юджин не шутил.

— Причина проста. Вы пытались бежать, ваше величество. Из Тюильри и из Пале-Рояля.

— Это… это! Ты забыл, что произошло в первый раз? Лафайет поймал меня. Я ведь ничего не совершил в итоге! Это был тот Гош? Тот негодяй! Я так разволновался, что мне пришлось бежать одному, и вот…!

— Того негодяя Гоша послал я, — признался Юджин с всё тем же каменным лицом.

— Чтобы предотвратить побег, который вы замышляли с графом Ферзеном.

Король моргнул, а затем снова вскинулся.

Значит, Юджин намеренно задержал короля.

В чем же причина?

Неужели Юджин объединился с республиканцами и предал его?

Нет, похоже, дело было в другом.

Внезапно Юджин закричал на короля:

— Зачем вы бежали? Зачем! Вы хоть знаете, на какой риск я шел, на что пустился, чтобы спасти ваше величество?

— С-спасти? Меня? Тем, что поймал?

— Только так вы перестали быть угрозой для собрания и народа! Времена уже изменились! Почему вы этого не понимаете!

Король всё еще не до конца осознавал смысл слов Юджина.

Но одно было ясно.

Юджин на стороне короля.

Возможно, он даже поможет организовать побег.

Чтобы задобрить мальчика, Людовик заговорил мягко:

— Хорошо, хорошо. Тогда хотя бы сейчас. Мы можем снова бежать или убедить депутатов…

— Теперь уже поздно, ваше величество.

— Что?

Юджин, стиснув зубы, выпалил:

— Теперь собрание, граждане, вся Франция будут сражаться с врагом. Страна станет республикой. Но пока вы живы, это всегда будет поводом для восстановления монархии.

С того мига, как вспыхнула революция, у короля не было никакой власти.

Поэтому единственным путем к спасению оставалось доверие народа.

Но выбрав путь побега, он разрушил это доверие.

Теперь собрание обязано убить короля, чтобы выжить самим.

Граждане будут убивать друг друга и сражаться с чужеземцами, чтобы защитить республику.

А что будет с королем?

Он – помеха.

Он обречен на смерть.

— Если сегодня спасти ваше величество, то завтра республиканцам из собрания придется убить королеву, дофина и принцессу.

Вот почему побег короля больше невозможен.

Король соображал медленно, но не был дураком.

Когда-то он сам переводил «Историю упадка и разрушения Римской империи».

Бессильно опустившись на стул, король горько усмехнулся.

Пути к спасению для всех сразу нет.

Король, возможно, и мог бы сбежать.

Но тогда королева, дофин и принцесса погибнут.

Остался лишь один выход.

— Это выходит за рамки жалких интриг Орлеана.

— Он плел интриги? Это неважно. В любом случае он не станет королем.

— Да, теперь я понимаю. О чем ты.

Только теперь Людовик осознал всё.

Письмо королевы к Ферзену, вероятно, было настоящим.

Но то, что его показали ему, – часть заговора герцога Орлеанского.

Герцогу нужно было, чтобы король умер, ведь только так ему открылся бы путь к трону, поэтому он нарочно спровоцировал его на побег и подстроил поимку.

Но теперь интриги герцога не имели никакого значения.

Потому что самого места короля во Франции скоро не останется.

Внезапно Людовик спросил Юджина, словно желая удостовериться:

— Если я умру, королеву не тронут?

— Она останется лишь австрийской принцессой. Она не сможет претендовать на власть.

— А дофин? Нет, что будет с моим сыном, Людовиком-Шарлем?

Если король умрет, а дофин останется жив – не будет ли он угрозой?

В оригинальной истории Людовика-Шарля именно по этой причине бросили в заточение и подвергали истязаниям, пока он не умер от болезней.

Но Юджин ответил просто, как нечто само собой разумеющееся:

— Назовите принца незаконнорожденным сыном, чужим ребенком.

— Что?!

— Ганс Аксель фон Ферзен. Напишите в завещании, что это его сын.

Людовик пришел в ярость от этих слов.

— Неслыханно! Да, ходили слухи… И да, между Ферзеном и королевой была связь! Но дети!

— Это не имеет значения! Или вы хотите погубить и принца!

— Но это…!

Людовик был уверен.

Все дети – его.

И по датам, и по лицам, и королева сама так считала.

Но если оставить всё как есть, то, как сказал Юджин, принц погибнет.

Но как можно отречься от собственного дитя, назвав его не своим?

В этот момент Юджин достал что-то из кармана.

— Ваше величество. Вы добрый человек. Я до сих пор храню эти часы.

Те самые карманные часы, которые король лично собрал и подарил ему.

— Тик, так, тик, так.

Король посмотрел на часы, в которых бежала секундная стрелка, и на его лице появилась слабая улыбка.

— Часы, которые я тебе подарил.

— Но вы погубили страну. Погубили монархию. Неужели вы собираетесь погубить и свою семью?

— …Как это горько.

Если бы он мог просто делать часы, он был бы счастлив.

Но Людовик был королем Франции.

К тому же правителем великой державы, которая в эту эпоху соперничала с первыми странами мира, но безнадежно отстала от времени.

Вспоминая свои неудачи, Людовик горько усмехнулся.

— Да, я с первой нашей встречи понял, что ты необычный мальчик. Может, это и есть судьба.

Люди вроде Людовика долго принимают решения, но если уж решат – исполняют до конца.

Взяв перо и чернила, принесенные Юджином, король надорвал свою одежду.

Прямо на ткани Людовик начал писать своей рукой.

Завещание.

— Шурх, шурх, шурх.

Поставив подпись, монарх поднял голову.

— Я принимаю это. Как ты собираешься меня убить?

Юджин, всё так же неподвижно стоявший с бесстрастным лицом, обернулся.

— Ипполит.

Из тени с напряженным лицом вышел Ипполит.

В его руках был хрустальный флакон.

Яд, тайно раздобытый недавно.

Король принял яд и сделал глубокий вдох, переводя дыхание.

— Фу-ух. Юджин. Пообещай мне только одно.

— Говорите.

— Мария и Тереза. Обеих Марий… ты должен защитить.

Король Людовик посмотрел на Юджина своими впалыми глазами.

— Ты ведь сможешь это сделать? Юджин де Богарне.

Этот взгляд… Поистине добрый и доверчивый взгляд.

Клятвы призрачны.

И всё же в этот смертный час Людовик вверял всё человеческому обещанию.

Юджину не оставалось ничего другого, кроме как сказать:

— Клянусь, ваше величество.

В следующее мгновение Людовик проглотил яд.

— Глоток!

Любой яд заставляет человека умирать в муках.

Не существует яда, приносящего легкую смерть.

Оставив бьющегося в судорогах, пускающего пену и умирающего на полу короля, Юджин вышел наружу.

Ипполит, молча следовавший за ним, вдруг моргнул.

— Юджин?

Прислонившись к стене башни Тампль, Юджин дрожал всем телом.

— Я не хотел… этого делать!

С тех пор как он родился в эту эпоху во Франции сыном Жозефины, Юджин никогда не плакал.

Игрок, сталкиваясь с трудностями, не плачет, а бросается в новую игру.

Но в этот миг Юджин не мог сдержать слез.

Это был человек, которого он хотел спасти с самой первой встречи.

И вот он потерпел неудачу.

Будь Юджин чуть более расчетлив, разве не мог бы он сохранить королю жизнь?

Внезапно изнутри донесся крик, похожий на вопль:

— Беда! Его величество… скончался!

Ипполит схватил Юджина за плечо.

— Нам пора.

Юджин кивнул и вышел за ворота.

Партия еще не окончена.

Мария-Антуанетта и Мария Тереза.

Чтобы спасти этих двоих, ему придется вступить в схватку.

С Робеспьером и Национальным конвентом.

http://tl.rulate.ru/book/166822/11060588