Готовый перевод Extra is the Heir of Life and Death / Статист — Наследник Жизни и Смерти: Глава 16: Первый язык Смерти

В ее словах не было смысла.

Их не могло быть.

Мой сын.

Звук эхом отразился от пустого города, мягкий и дрожащий, и почему-то он ощущался тяжелее всего, что я когда-либо нес.

Я смотрел на нее снизу вверх, в горле застрял ком, каждое слово рвалось наружу, но умирало, не достигнув воздуха. — ...Нет.

Это все, что я смог выдавить. Только это одно, сломленное слово.

— Нет, — сказал я снова, на этот раз громче, голос дрожал. — Вы ошибаетесь.

Ее фиолетовый взгляд ни разу не дрогнул. Он был спокойным, терпеливым, невыносимо добрым, как у матери, наблюдающей за истерикой ребенка с любовью, а не гневом. И от этого становилось хуже. Намного хуже.

— Я не... — Мой голос сорвался. Я подавил его, ненавидя то, как он дрожал. — Я не ваш сын. Я никто.

Смех вырвался из меня, горький и тонкий, эхом разносясь в мертвом воздухе. — Я был чертовой уличной крысой. Вы помните это, не так ли? Вы выбрали меня, потому что я подвернулся под руку. Какое-то случайное тело, чтобы бросить в умирающий мир.

И все же она не пошевелилась. Не стала спорить. Просто смотрела на меня — молчаливая, немигающая, непоколебимо нежная.

Этот взгляд ранил сильнее любого клинка.

— Не смотрите на меня так. — В груди заныло. Я даже не мог объяснить почему. — Не смотрите на меня так, будто я что-то значу.

Пламя в ее глазах смягчилось, как закат, переходящий в сумерки. — Значишь.

Что-то треснуло внутри меня. — Перестаньте—

— Я бы хотела сказать тебе почему, — тихо произнесла она, ее голос дрожал так, что совсем не казался божественным. — Но время еще не пришло. Когда ты достигнешь ранга S... правда найдет тебя.

Я хотел закричать. Сказать ей, что мне не нужна правда. Что все, что она видит во мне — ложь, жестокая ошибка.

Что я все тот же сломленный мальчишка, роющийся в канавах, молящийся богам, которые никогда не слушали.

Что я не заслуживаю ее глаз, ее голоса, ее тепла.

Но голос подвел меня.

Слова жгли горло, и все, что вырвалось наружу, было сломленным шепотом: — Почему так чертовски больно слышать от вас это?

На мгновение ее свет мигнул, став мягче, тускнея по краям.

— Где-то внутри, — сказала она, — ты уже знаешь.

То, что она сказала, не должно было иметь значения, но имело. Это впивалось в места, о которых я даже не знал, что они все еще кровоточат.

Ноги ослабли. Бесконечная пустота вокруг нас слабо пульсировала, реагируя на ее угасающее присутствие. Я хотел двинуться, дотянуться до нее, потребовать правду — но тело словно заледенело, будто сам воздух превратился в стекло.

Она начала исчезать.

— Постойте — нет! — Я потянулся, но мои руки были ничем. Дым против света. — Не надо просто—

Ее голос проплыл сквозь тьму, мягкий, как вздох умирающей звезды.

— У меня есть для тебя два подарка.

Сама пустота, казалось, затаила дыхание.

— Первый... — Ее голос дрожал, отягощенный чем-то, что слишком сильно напоминало скорбь. — Запретное искусство меча. Рожденное на заре времен, когда сама смерть еще только учила свой первый язык.

Воздух раскололся.

Черные струйки выскользнули из ее распадающейся формы — тонкие, текучие, живые. Они закружились вокруг меня, каждая шептала на языке, существовавшем до самого звука. Каждый усик гудел смыслом, слишком древним, чтобы дать ему имя, касаясь моей кожи, как воспоминания, которые не были моими.

А затем они пронзили меня насквозь.

Боль.

Не та, что заставляет кричать, а та, что ломает саму твою суть. Та, от которой хочется убить себя.

Искусство меча не вошло в мой разум, оно переписало его. Каждое движение, каждый удар вырезались во мне, как священное писание, вытравленное на костях. Я увидел клинок, способный заставить сердца замолчать, танец, положивший конец войнам, технику, которую смерть прошептала своему первому Жнецу.

Мелькали образы: бог, истекающий кровью под бесконечным небом, тень, рассекающая само творение, клинок, движущийся быстрее скорби.

Это была не просто техника. Это был язык концовок. Гимн тишины.

Знание пронзило меня с криком, слишком огромное, слишком жестокое, слишком живое.

Когда это закончилось, я упал — или упал бы, если бы падение здесь еще что-то значило.

Мысли казались выжженными, пустыми. Руки дрожали, фантомные мышцы вспоминали движения, которые мое тело еще не могло выполнить. Я все еще чувствовал это внутри себя: тяжесть, песню, обещание.

Ее голос раздался снова, теперь слабый, распадающийся по краям.

— Второй... это спутник.

Пустота снова шевельнулась.

Из того, что осталось от ее тела, сгустился свет — теперь не фиолетовый, а черный и расплавленный, живой чем-то, что искривляло пространство. Он пульсировал энергией, от которой воздух дрожал.

Он сросся, вращаясь, уплотняясь, пока не стал твердым.

Яйцо.

Белое, испещренное реками синего, словно молния застыла под его скорлупой. Его поверхность сияла символами, которые я не мог прочесть, рунами, меняющимися, как дыхание. Оно пульсировало — раз, два — в ритме моего сердцебиения.

Нет.

Не в ритме с моим.

Как мое.

Я смотрел без слов, как оно дрейфует ближе, притягиваемое чем-то более глубоким, чем воля.

И прежде чем я успел пошевелиться, оно погрузилось в мою грудь.

Крик вырвался из меня.

Не от боли — это слово не передавало сути. Это было похоже на рассоздание. Словно каждую частичку того, кем я был, разрывали на части и собирали заново.

Что-то чужеродное, живое и горящее вплавлялось в мою душу.

Пульс яйца слился с моим, его энергия впивалась в каждую вену моего существования. Я почувствовал, как оно оседает глубоко, глубже моего сердца, там, где жила моя сущность. Где теперь спало что-то новое.

— Останови это! — выдохнул я, но слышать было уже некому. Только эхо ее угасающего голоса.

— Береги его... сын мой.

Слова упали одновременно и как благословение, и как проклятие.

А потом все разбилось вдребезги.

Я ударился о что-то твердое, жесткое, холодное, реальное. Легкие свело судорогой, когда воздух ворвался в них, вытаскивая меня из тьмы.

Секунду я не мог дышать. Мир вращался. Затем вернулся звук — слабый, далекий шелест простыней, медленная капель воды.

Когда я моргнул, я снова был в лазарете.

Потрескавшийся потолок надо мной выглядел почти нереальным после того, что я только что видел.

Все мое тело пульсировало, каждый нерв был оголен, дрожа от бури, которой я не мог дать имени.

Но под болью... что-то шевельнулось.

Шепот движения, глубоко внутри моей души. Мягкий. Слабый. Живой.

И вместе с ним ровный удар второго сердца — тихого, терпеливого, ждущего.

http://tl.rulate.ru/book/157349/9317972