В самых глубоких тайниках подземного арсенала, в последней комнате, украшенной зловещей резьбой, отдающей дань уважения тьме, царила жуткая атмосфера. Воздух повис мертвенно неподвижно, настолько, что не было слышно даже шепота ветра.
В окутывающей кромешной тьме девушка отдыхала в роскошном гробу из императорского можжевельника, используя его как свою кровать. Она была вампиром. Ее бледно-серебристые волосы свободно спадали на гроб, когда вампир деликатно сцепила руки и устремила на меня свой безмятежный взгляд, даже не выдохнув.
Лежа скромно, она задала мне вопрос из чистого любопытства.
— Это действительно нормально? Разве не нужно обнажить сердце?
— Пока нет необходимости. Вместо этого держи это.
Я передал ей в ладонь карту, Туз Червей. Изучив его рисунок, вампир весело улыбнулся.
— Из всех мастей именно сердце. Это талисман?
— Нет. Отныне это будет твое новое сердце, Стажер Тырканзяка.
—Хм?
Вампир осмотрела карту ещё раз, но ничего особенного не нашла. Я усмехнулся и продолжил объяснять.
— Конечно, это не настоящее сердце. Я просто подготовил аналогичную форму для аллюзии. Держи её крепко обеими руками и поднеси к груди.
Вампир без малейших сомнений сделала то, что я приказал.
Раньше я мечтал о том, чтобы все в мире подчинялись каждому моему слову, но, увидев, как кто-то ведет себя так, как я приказал, я понял, насколько это было некомфортно на самом деле. Я пришел к выводу, что в моей жизни лучше всего придерживаться чтения мыслей.
— Ну тогда. Стажер Тырканзяка. Закрой глаза и спокойно дыши. Расслабь свое тело, позволь своей крови течь спокойно… хотя я полагаю, что эта часть не требует моих указаний.
Кровь вампира текла мирно по своей природе. Решив, что лучше сосредоточиться на себе, я глубоко вдохнул. Напряжение, какого я давно не чувствовал, охватило мое тело. Я совсем не радовался этому, но какой у меня был выбор? Я навлек это на себя сам.
Я расположился у изголовья гроба, сделанного из императорского можжевельника, ближе всего к голове вампира. Наши лица были рядом. Даже в кромешной тьме ее малиновые глаза светились так же ярко, как и всегда.
Встретившись с ней взглядом, я предложил простое объяснение.
— Стажер Тырканзяка. Твоё сердце не бьется, но ты можешь двигать кровью. По сути, тебе не нужно сердце, и его восстановление не означает, что твои способности исчезнут. В некотором смысле, ты надеешься на что-то бесполезное. Ты все еще хочешь вернуть свое сердце?
— … Я хочу.
— Почему, могу я спросить?
— Потому что мои эмоции бросают вызов моей воле.
В ее словах было определенное противоречие, но они заключали в себе ее искреннее желание.
— Почему это? Когда ты обижаешься на кого-то, ты можешь избавиться от него, не испытывая никакой боли. Разве это не прекрасная способность? Это предмет зависти для обычных людей, особенно для правителей.
— Даже на этом этапе ты все еще испытываешь меня?
Вампир возразила в притворном гневе.
— Я тоже когда-то была человеком. Хотя я оставила это время позади, меня все еще преследует прошлое, даже когда проходят бесчисленные дни и ночи. Воспоминания о тех мимолетных мгновениях, как искры, состарились и погасли. Но, в конце концов, мое время как человека сформировало меня. Я смогла измениться именно потому, что мои эмоции восстали против меня… и после смерти, как бы я ни старалась, я уже никогда не могла измениться.
— Вот как.
Я уже читал ее прошлое ранее, но сделал не верный вывод.
Целью вампира было не заставить ее кровь течь; она уже была способна на это, и притом свободно. Если бы она захотела, она могла бы выточить свое первоначальное сердце и создать точную копию или даже просто оказать давление, чтобы заставить его биться.
Вампир обладала богоподобной властью над физическим телом… Тем не менее, именно этот аспект беспокоил Прародительницу Тырканзяку. Ее способность контролировать не позволяла ей создавать что-либо вне ее контроля, не оставляя ей иного выбора, кроме как искать решение у других.
— Хорошо. Желание принято. Я сделаю это для тебя.
Желания по своей сути были эфемерными, но иногда вы сталкивались с желаниями, подобными её, ставшими застойными с течением времени. Как телепат, я украдкой заглядывал в окна чужого сердца и иногда оказывался глубоко затронутым такими желаниями.
И это случилось снова.
Я закрыл глаза, погружаясь во внутреннюю тьму, в свой собственный мир, где тусклая свеча отбрасывала свой слабый свет. Я пришел в обшарпанную библиотеку, полки которой были заставлены забытыми книгами. Среди него стояла маленькая свеча, предназначенная для библиотекаря.
Свет свечи был настолько слабым, что едва мог осветить перед глазами одну страницу. Этот скромный свет служил преградой между книгой и ее хранителем, предоставляя библиотекарю роль администратора.
Я взял свечу, мерцание ее было слабым и тусклым, как будто оно могло погаснуть в любой момент. Пламя было настолько нежным, что легкое дуновение ветра могло мгновенно погасить его.
Напротив, книга, лежавшая передо мной, была толстой и увесистой, превосходящей по объему даже энциклопедию. Это был единственный том, но, похоже, на его страницах содержалась эпопея. Чтобы прочесть его полностью, потребовались бы еще десятки крошечных свечек в моей руке… Однако то, за что я собирался взяться, не нуждалось в библиотекаря.
Опустив взгляд вниз, я мог только читать буквы на страницах. Это дало бы мне объективное представление… Но тогда я бы упустил холод в бумаге, аромат далеких воспоминаний, отпечатки, оставленные ее автором, и аннотации, которые она, должно быть, пожелала разместить на полях.
Итак, я принял решение временно отказаться от должности библиотекаря. Я подул на свечу, мгновенно погасив ее пламя.
И тут вокруг меня опустилась тьма.
Это была забытая ночь, когда даже луна в форме полумесяца отводила взгляд. Ни проблеска света не украсило мир. Те, кто боялся тьмы, искали убежища в своих домах, лежа в своих постелях с закрытыми глазами и сложенными руками, умоляя ее уйти.
Тем не менее в этой ночной завесе отец и его дочь шли по тускло освещенной улице, тягая повозку.
Тех, кто ступил на ночной путь, можно было разделить на две группы: тех, кто испытывал насущную нужду, которая заставляла их бросать вызов таящимся в ночи опасностям, и тех, кто искал убежища в ее тьме, надеясь, что она скроет их злодеяния.
Два рассматриваемых объекта принадлежали ко второй категории.
— Тыр, прости. За то, что вовлек тебя в нечто подобное…
Отец девушки мягко извинился, но она ответила лучезарной улыбкой, рассеяв тени, отбрасываемые ночью.
— Все нормально. На самом деле приятно, когда я думаю об этом как о ночной прогулке. Ты же знаешь, как я люблю смотреть в ночное небо.
Однако они оба знали, что ее улыбка предназначалась скорее для отца, чем для нее самой.
http://tl.rulate.ru/book/74815/3231887
Сказали спасибо 7 читателей