Готовый перевод When the Tide Falls: Tech Dream Shattered / Когда мечта технаря разбилась о реальность: Глава 14

Двадцать восьмой день двенадцатого лунного месяца 1984 года. Ледяной ветер нёс мелкие, острые снежинки, которые кололи лицо, словно иголки. Ли Цзяньцзюнь присел у входа в свою яодун, чтобы колоть дрова. В момент удара топора он мельком увидел, как у старой раскидистой ивы у деревенского въезда поднялось облако белого пара — велосипед дяди Чжао, издававший звон «дин-дун-дун», был окружён толпой так, что не продохнуть. Красный фонарь, висевший на руле, раскачивался в метели, словно бьющееся сердце.

— На фабриках в Шэньчжэне набирают рабочих! Пять юаней в день! — пронзительный голос прорезал ветер и снег. Ли Цзяньцзюнь судорожно сжал руку, державшую топор. Поленья покатились по земле, распугав воробьёв, которые прятались от снега под карнизом. Он вспомнил, как в прошлом году в столичном городе, надрываясь, он зарабатывал всего три юаня в день, а теперь слова «пять юаней» ударили в грудь, словно кузнечный молот.

Когда он протиснулся к переднему краю толпы, дядя Чжао протирал линзы очков краем рукава. Его суконное пальто было покрыто снегом, но кожаные туфли начищены до блеска, резко контрастируя с ватниками и валенками односельчан. Объявление о наборе рабочих, прикреплённое к стене, было размыто ветром и снегом. Под заголовком «Строительная площадка в Специальном экономическом районе Шэньчжэнь» восемь слов «Питание и проживание предоставляются, пять юаней в день» были написаны каллиграфическим почерком красными чернилами. Каждое слово казалось угольком, заставлявшим щёки Ли Цзяньцзюня гореть.

— Дядя Чжао, там правда столько денег? — Тётя Ван из задних рядов, таща внука, протиснулась вперёд. Снег с её платка сыпался вниз. — Мой парень может таскать цемент, годится?

Дядя Чжао подкашлянул, его глаза за стёклами очков блестели:

— Как же не годится? Я сам видел, Здание Международной торговли менялось на глазах. Такие высокие здания, что если задрать голову, можно уронить шляпу!

Сердцебиение Ли Цзяньцзюня резко участилось. Он вспомнил карту, спрятанную в щели стены яодун. Тот район Шэньчжэня он уже разглядывал лупой до дыр. Теперь неясные линии вдруг стали чёткими — там были нарисованные им высотные здания, обозначенные им «пять юаней в день» и выведенные красным карандашом четыре слова «изменить судьбу».

— Цзяньцзюнь, ты тоже здесь? — раздался голос Ван Лэя сзади. Он был закутан в толстый ватник, в руках держал купленную новогоднюю картину. — В столичном городе работа надёжная, зачем тебе ехать в Шэньчжэнь и заниматься ерундой?

Ли Цзяньцзюнь обернулся, увидел покрасневший от мороза кончик носа друга и вдруг вспомнил разговор на Пляже Жёлтой реки в прошлом году. Тогда Ван Лэй сказал: «Если не будешь бороться, тебя унесёт», а теперь он сам стал тем, кто уговаривал его остаться.

— Ван Лэй, — голос Ли Цзяньцзюня дрожал на ветру и снегу, — ты видел здания, которые могут пронзить облака? Дядя Чжао сказал, что в Шэньчжэне бетономешалки шумят день и ночь, и даже воздух там пахнет деньгами!

Ван Лэй вздохнул, прижал новогоднюю картину к груди:

— Деньги — это хорошо, но там места незнакомые, а вдруг… — Он не договорил, лишь указал на грязь на кожаных туфлях дяди Чжао. — Посмотри на дядю Чжао, он три года ездил, а купил только одну пару кожаных ботинок, оно того стоило?

Толпа внезапно заволновалась. Младший сын семьи Ван Лаоху протиснулся вперёд, его блестящая на ветру и снегу причёска заискрилась. «Дядя Чжао, я поеду с тобой! Я могу унести два мешка цемента!»

Дядя Чжао оглядел его с ног до головы, скривил губы:

— Сразу говорю, если не выдержишь трудностей, не думай о деньгах. Мы берём только настоящих мастеров!

Ли Цзяньцзюнь посмотрел на самодовольную физиономию Ван Лаоху-младшего, вспомнил их бросающийся в глаза двухэтажный дом и глубоко впился ногтями в ладонь.

Глубокой ночью в яодун керосиновая лампа то гасла, то разгоралась. Ли Цзяньцзюнь развернул новую карту, купленную в уездном городе, и медленно водил лупой по слову «Шэньчжэнь». Из внутренней комнаты донёсся кашель матери, звук курения отцом трубки для сухого табака сквозь земляную стену звучал так же, как стук трамбовки на стройке в столичном городе. Он достал из-под подушки тканевый свёрток, внутри которого лежали сэкономленные двести пятьдесят юаней. Банкноты были горячими от тепла его тела.

— Поездка в Шэньчжэнь, дорога обойдётся в тридцать юаней, — писал он карандашом на бумаге. — Первые три месяца нужно иметь запас на еду, это сто пятьдесят…

Кончик карандаша шуршал по бумаге, метель за окном стучала в оконные рамы, словно призывая или останавливая. Когда он подсчитывал, «сколько дней потребуется, чтобы накопить на дом», он вдруг бросил карандаш на стол. Бумага для чертежей зашуршала, подхваченная ветром.

— Опять чем-то занимаешься? — Мать вошла, закутанная в ватник, держа в руках миску горячего супа. — Завтра уже тридцатое, ложись спать пораньше.

Ли Цзяньцзюнь взял миску, пар от супа запотел его очки. Он посмотрел на седые пряди у висков матери, вспомнил худое лицо сестры и вдруг почувствовал, что миска в его руке весит тонну.

— Мама, — он поставил миску, голос его слегка дрогнул, — я хочу поехать в Шэньчжэнь.

Рука матери дрогнула, суп пролился на циновку.

— Это место… — она хотела что-то сказать, но лишь вздохнула. — Твой отец сказал: дороги выбираешь сам, пока сердце не кривое, куда угодно идти можно.

Во второй половине ночи Ли Цзяньцзюнь снова достал карту. На этот раз он начертил красным карандашом прямую линию между «Шэньчжэнем» и «Деревней Ли», а рядом написал: «1985, должен уехать». Кончик карандаша прорвал бумагу, расплывшиеся чернила, словно капли крови на рисовой бумаге, под керосиновой лампой отливали тусклым светом. Он вспомнил «Здание Международной торговли», о котором говорил дядя Чжао, вспомнил «Время — деньги», услышанное по радио. Эти некогда расплывчатые понятия теперь превратились в горячие координаты на карте.

Стрельба петард в первый день Нового года разбудила спящую деревню. Ли Цзяньцзюнь вместе с родителями отправился поздравлять родных. Младший сын семьи Ван Лаоху был одет в новый пиджак и направо и налево хвастался, что «поедет в Шэньчжэнь зарабатывать большие деньги». Ли Цзяньцзюнь молча подавал сигареты, но взгляд его невольно устремлялся к деревенскому въезду — там объявления о наборе рабочих были разорваны ветром и снегом, но три слова «пять юаней» въелись в его сердце, словно раскалённое клеймо.

Когда ночью стало тихо, он снова пришёл на Пляж Жёлтой реки. Под лунным светом река отливала холодным блеском, вдалеке доносился гудок поезда — протяжный и призрачный. Он вспомнил волнение, когда впервые услышал гудок поезда на стройке в столичном городе, вспомнил тревогу при каждом письме от младшего брата, вспомнил руки сестры, покрытые мозолями.

— Шэньчжэнь, — пробормотал он, обращаясь к реке, — подожди меня.

Речной ветер развевал его волосы, холодные брызги воды попадали на лицо, и было не разобрать, речная ли это вода или слёзы. Он знал, что этот выбор куда рискованнее, чем поездка в столицу, но у него не было выбора — так же, как вода Жёлтой реки в конечном итоге должна впадать в море, он должен был устремиться в тот манящий южный город, пусть даже путь усеян шипами.

Вернувшись в яодун, он достал самодельный увеличительный прибор и снова внимательно рассматривал Шэньчжэнь на карте. На этот раз он не подсчитывал расходы, а лишь пальцами снова и снова измерял расстояние от Деревни Ли до Шэньчжэня, пока кончики пальцев не покраснели и не заболели. За окном на востоке мерцала утренняя звезда, словно яркий фонарь, освещающий ему дорогу.

Он знал, что первым делом, как наступит рассвет, он должен пойти к дяде Чжао и записаться в команду рабочих, отправляющихся в Шэньчжэнь. Он хотел сказать Ван Лэю, что стабильность — это не та жизнь, которую он ищет, что он скорее будет потеть на стройке в Шэньчжэне, чем пропадёт в жёлтой глине Деревни Ли. Он хотел дать понять родителям, что это не импульсивное решение, а тщательно обдуманный шаг.

Подумав об этом, Ли Цзяньцзюнь слегка улыбнулся. Он задул керосиновую лампу, лёг на топчан и закрыл глаза. В темноте ему уже виделись высотные здания Шэньчжэня, слышался грохот строительных машин, ощущался запах бетона, витающий в воздухе. Он знал, что новая эпоха вот-вот начнётся, и он будет её участником и свидетелем.

http://tl.rulate.ru/book/198541/22575606