Готовый перевод Warcraft: An Order of Amber / Warcraft: Орден Янтаря: Интерлюдия: Целестина.

Целестина наблюдала, как ее кузина Ирвен укладывает дочь спать, и смешанные чувства наполняли ее душу. Она и не надеялась снова увидеть Ирвен. Тот давний разговор, когда Ирвен, тогда еще совсем юная девушка, доверительно поведала ей о своем решении уйти, последовать зову сердца за тем загадочным чужеземным Ведьмаком, который так многих из них очаровал. Гюнтером.

Он был скрытен и таинственен, обладал глубокими знаниями и недюжинным талантом, был немного грубоват, а его странный акцент, в котором отголоски Древнего Наречия звучали так знакомо и одновременно так непривычно, лишь добавлял ему притягательности. Целестина была лишь одной из многих, кто поддался его чарам, наслаждался его мимолетным вниманием. А Ирвен? Она сумела завоевать его и объявить своим.

В то время это было больно.

Теперь же, глядя на нее, лишенную тех сокровенных знаний, которыми он так соблазнительно манил их всех, лишенную мужчины, в погоне за которым она пожертвовала всей своей прежней жизнью… Целестина испытывала скорее жалость, чем былую зависть. У нее был ее Робин, ее драгоценные маленькие дочки. Жизнь, свободная от страха и гонений. Даже местный лорд вступался за свою 'травницу', которая так помогала его крестьянам. А сверх того, ее положение сильнейшей во всем ковене давало ей непоколебимое чувство уверенности.

Она еще не была ни Старейшей, ни Говорящей, но знала, что со временем станет и той, и другой. И хотя между ней и ее старой наставницей никогда не было особой привязанности, старая ведьма без устали твердила всем, что именно Целестина станет ее преемницей.

Как же ей было не быть довольной своей жизнью? Потеря старшего брата на войне и отца, угасшего от горя, а до недавнего времени – и названой сестры, ушедшей за мужчиной, – вот, пожалуй, и все по-настоящему горькие моменты, омрачившие ее судьбу.

Даже тогда, много лет назад, боль от потери Ирвен оказалась острее, чем от расставания с Гюнтером. Пять долгих лет она возвращалась к их общему дереву, вглядываясь вдаль в ожидании ее, надеясь, что та вернется могущественной ведьмой и явит миру все то, чему научил ее Гюнтер. Но этот день так и не настал.

И вот теперь Ирвен вернулась, совершенно изменившаяся.

«Она точно его дочь, а не чья-нибудь еще?» – тихо спросила Целестина, дождавшись, пока девочка крепко уснет. – «У нее его глаза».

Яркие, любознательные, янтарного цвета. Редкие, безусловно. В сочетании с теми чертами, что Целестина видела в ней от самой Ирвен, девочка, повзрослев, обещала стать весьма незаурядной личностью.

«Да», – коротко ответила Ирвен. – «Я же говорила тебе, я не хочу…»

«Больше не стану спрашивать», – покачала головой Целестина. Этого ей пока было вполне достаточно. – «Как ты жила все это время, кузина? Прошло ведь почти десять лет».

Она слушала, как Ирвен медленно начала рассказывать о своей жизни, тщательно избегая любых упоминаний о Гюнтере. Когда-нибудь она услышит и эту историю, но пока и этого было достаточно.

-oOoOo-

Пока Ирвен болела, после того как по-глупому, словно неопытная девчонка, довела себя до полного изнеможения, Целестина поняла, что ее возможности обучать Гвинет весьма ограничены. Девочка постоянно отвлекалась, ерзала и о чем-то тревожилась. Гнетущая атмосфера, воцарившаяся в доме из-за того, что Ирвен терзалась чувством вины, отнимая у дочери время на уход за собой, тоже не способствовала улучшению ситуации.

«Ирвен, ты устроила настоящий переполох», – прямо сказала ей Целестина. – «Зачем ты так себя изводила? И не нужно мне рассказывать сказки, будто хотела угнаться за ней. С ней заниматься почти так же непросто, как и со мной. Ты ведь это прекрасно понимаешь».

К немалой досаде Целестины, Ирвен не спешила с ответом, несколько минут безучастно глядя в потолок.

Одним из немногих положительных моментов этого неприятного происшествия, а возможно, и единственным, стало то, что Гвинет наконец-то сидела достаточно спокойно, чтобы Эммалина смогла до нее добраться. В первый раз Целестина была немало поражена, застав свою дочь мирно спящей на коленях у их кузины, счастливо посапывающей и пускающей слюни ей на рубашку. Еще более удивительным было то, что Гвинет, казалось, это нисколько не смущало. В ее возрасте она и близко не подпускала к себе Роджера.

И уж тем более не стала бы вести осмысленные беседы с ребенком, который еще не умел складывать слова в полные предложения.

«Она оставляет меня далеко позади», – наконец вымолвила Ирвен. – «А я… я просто… тяну ее вниз».

Целестина не смогла удержаться от презрительного фырканья. – «Оставляет тебя позади? Да она же бросает уроки, каждую свободную минуту проводя рядом с тобой! Она сильнее тебя, спору нет, но ты не можешь утверждать, что она оставляет тебя позади, когда весь ее мир вращается исключительно вокруг тебя».

Она даже не стала всерьез рассматривать абсурдную мысль о том, что Ирвен, вырастившая Ведьму, которая, весьма вероятно, превзойдет и саму Целестину как сильнейшую из ныне живущих, каким-то образом ее сдерживала. Сама эта идея была чистым безумием.

Ирвен ответила едва слышным шепотом, который Целестина расслышала лишь наполовину. – «Может, и не должен».

Их разговор оборвался. Ирвен, казалось, больше не желала говорить, предпочитая остаться наедине со своим горем и предаваться унынию. Много лет назад Целестина стала бы настаивать, попыталась бы силой заставить ее говорить. Но Ирвен уже была взрослой женщиной. Семья будет терпеливо ждать, когда она будет готова принять помощь. Однако горе одного человека, пусть даже причиненное им самим себе, не должно было останавливать течение жизни остальных.

-oOoOo-

«Ирвен, что ты делаешь?» – спросила Целестина, ее лоб изрезали морщины недоумения. Что это Ирвен так старательно укладывает в дорожный узел? – «Это для Гвинет, когда мы отправимся на посвящение? У нас же есть седельные сумы. Да и до этого еще больше месяца пути».

Услышав ее голос, Ирвен застыла на месте. Почему? Словно она что-то скрывала… Нет, она бы не посмела.

«Говори немедленно», – потребовала Целестина.

«Я… я тяну ее назад», – тихо ответила Ирвен.

Это не было прямым ответом на ее вопрос, нет. Но это была причина. Ужасная, надломленная причина. И причина, которая так удручающе точно соответствовала натуре Ирвен. Когда-то она бесстрашно противостояла самой Гримсби, чтобы защитить ее, Целестину, чтобы принять на себя наказания, предназначенные не ей, за ошибки или юношеские глупости Целестины. И все это просто потому, что чувствовала себя обязанной за то, что та приютила ее.

Глупая. Самоотверженная до глупости, забывающая, что так же, как она заботится о других, другие тоже заботятся о ней.

«Тянешь ее назад?» – резко выпалила Целестина, отчаянно желая, встряхнув ее, привести в чувство. – «Клянусь Древними, женщина, ты хоть понимаешь, почему она так из-за тебя переживает? Каждый раз, когда ты отстраняешься, каждый раз, когда упиваешься своей верой в то, что недостойна ее, ты заставляешь ее бояться. Бояться, что ты ее бросишь. Каждый раз, когда ты впадаешь в это свое уныние, ее сердце сжимается от боли, и она не желает ничего большего, чем видеть тебя счастливой. А это отвлекает ее от уроков и мешает ее развитию».

«Я… я знаю», – пролепетала Ирвен. – «Но именно поэтому я должна…»

«Нет!» – Целестина решительно шагнула вперед и вырвала сумку из рук Ирвен. – «Что она будет делать, если ты уйдешь? Ты хоть представляешь, каково было мне, когда ты меня бросила, чтобы помчаться за этим Гюнтером?»

«Ты завидовала. Завидовала, что он обратил на меня свое внимание. Я все только порчу, я не могу ее ничему научить, я только отвлекаю ее, зачем…» – ответила Ирвен.

Отшвырнув сумку в сторону, Целестина опустилась на колени, не обращая внимания на грязь и сырость под ногами, и крепко обняла свою кузину. – «Завидовала? Ты думаешь, я завидовала? Возможно, и так. Но гораздо сильнее мне было больно. Моя семья, моя сестра, бросила меня ради какого-то мужчины. Наше обещание вместе стать ведьмами, вместе растить наших детей – все было забыто».

Это воспоминание все еще причиняло острую боль. Они расстались… более или менее мирно. Целестина попрощалась, Ирвен сказала, что уходит, и они пообещали друг другу со временем поделиться всем, чему научатся.

Только вот Ирвен исчезла на целых десять лет, прежде чем снова объявиться. За это время умер ее брат, она потеряла отца, а ее мать наотрез отказалась жить в доме, где выросла Целестина.

«Ты ранила меня тогда», – прошептала Целестина, еще крепче сжимая кузину в объятиях. – «Ты вонзила нож мне в самое сердце, и этот шрам до сих пор не зажил. Неужели ты поступишь так же со своей дочерью? Неужели ты сделаешь это с моими детьми? Я хочу, чтобы у моих Эммы и Розы была тетя, поэтому я не отпущу тебя».

«Но я…»

«Нет. Слишком много времени прошло, сестра», – дни, когда они находили утешение в объятиях друг друга, обсуждали свое будущее, вместе спасались от гнева Гримсби, смеясь над своими дерзкими проделками. Только чтобы потом, спустя несколько дней, сожалеть об этом и вместе сокрушаться. Целых шесть лет они были неразлучны. – «Я не потеряю тебя снова».

Еще некоторое время Ирвен пыталась вырваться и что-то возразить, но в конце концов она сломалась и разрыдалась, всхлипывая и причитая в объятиях Целестины.

Робин пришел искать ее, и она попросила его чем-нибудь занять детей подальше отсюда. Эту душевную рану нужно было осушить, чтобы Ирвен снова смогла прийти в себя, чтобы они снова могли стать настоящей семьей.

Сидеть так, гладя Ирвен по волосам, было для Целестины чем-то невероятно ностальгическим. Теперь они обе были намного старше. Больше четверти их жизней уже миновало, ни одна из них давно не была нежной, трепетной фиалкой, и обе стали гораздо мудрее и опытнее.

И все же, несмотря на это, гораздо более хрупкими.

Со временем Ирвен вновь обрела контроль над собой, и они поменяли позу, все еще оставаясь вместе, но уже более удобно, просто наслаждаясь той тихой, доверительной дружбой, которую они так часто разделяли прежде.

«А какой у тебя вообще был план?» – спросила Целестина.

«Ты ведь не скажешь Гвен?» – с тревогой спросила Ирвен, и Целестина отрицательно покачала головой.

«Я… я не хочу, чтобы она знала. Не хочу, чтобы она думала, будто я так нуждаюсь в том, чтобы она тратила на меня свое время. Ей нужно учиться, о ней нужно заботиться, а не чтобы она ухаживала за мной…» – ее дыхание стало прерывистым, а голос – густым и сдавленным, угрожая новым приступом слез. – «Я бы ушла на север. В деревню Погребальных Костров или в Янтарную Мельницу, подальше от тех мест, где живут наши. Если бы я осталась в наших кругах, ты… она… вы бы меня выследили. Я это знаю. Она бы непременно меня нашла».

И Целестина, несомненно, помогла бы ей в этом.

«Не позволяй ей загубить свое обучение, Целестина», – сказала Ирвен, поворачиваясь и крепко сжимая руки Целестины. – «Ни ради меня, ни ради чего бы то ни было. Пообещай мне, что пока она не научится всему, чему может научиться как твоя ученица, ты не отпустишь ее».

Целестина внимательно посмотрела на свою близкую подругу, на свою названую сестру, на слезы, блестевшие на ее лице, на ее дрожащий голос. И все же, несмотря на все это, в ее глазах все еще горел огонь решимости.

«Ты останешься, загладишь свою вину и будешь рядом с ней, поддерживая ее во всем? Ты будешь тетей моим дочерям?» – спросила ее Целестина.

«Я…» – взгляд Ирвен метнулся вниз. – «Я обещаю, что постараюсь».

Снова крепко обняв Ирвен, Целестина улыбнулась. – «Тогда да, я даю тебе свое слово. Я не позволю твоей дочери узнать о том, что произошло сегодня, и не позволю ничему помешать ее ученичеству у меня», – отпуская Ирвен, Целестина почувствовала, как ее улыбка стала какой-то странно задумчивой. – «Возможно, она даже превзойдет меня и побьет мой собственный рекорд?»

Они обе рассмеялись. Гвинет действительно была невероятным ребенком, умной не по годам, с гораздо бо́льшим талантом и жгучим желанием учиться магии, чем было у них обеих.

Редко какому ребенку вообще позволяли даже баловаться магией до официального начала ученичества, а она начала постигать ее азы, просто наблюдая за матерью, когда ей было всего три года от роду.

-oOoOo-

Почти всегда обучение Гвинет не требовало от Целестины каких-либо особых усилий. Девочка с легкостью повторяла ее действия, постигала ее магию, даже без тех небольших трудностей, которые испытывала сама Целестина в юности. А ведь Целестина была на несколько лет старше, когда впервые начала пробовать свои силы в магии их ремесла под строгим руководством Старухи Гримс.

Многое в этой девочке было странным и необычным, но ее лучезарные улыбки, ее счастливые игры с Эммалиной, ее неизменная готовность выполнять любые поручения и то, с каким достоинством она сносила жестокие и несправедливые суждения невежд… что бы ни скрывалось под внешней оболочкой Гвинет, это определенно не было каким-то злобным чудовищем.

Иногда по вечерам, когда дети уже крепко спали, они с Ирвен и Робином, немного выпив, строили различные теории о том, что же сделало такую юную девочку настолько непохожей на других.

Робин считал, что она была благословлена – то ли Светом, то ли одним из Древних Хранителей.

Ирвен полагала, что она перевоплотилась – старая, мудрая душа в молодом теле.

Сама же Целестина все больше склонялась к мысли, что это был просто результат тяжелой, полной лишений кочевой жизни, которая с ранних лет приучила ее к ответственности, а также использование магии с такого юного возраста, несомненно повлиявшее на формирование ее разума. Ведь было общеизвестно, что Маги со временем немного 'страннеют' из-за постоянного использования тайной магии. 

Вряд ли можно было утверждать, что их собственная магия была полностью застрахована от подобных побочных эффектов. А молодой, неокрепший разум так податлив и изменчив.

И все же, она испытала почти облегчение, когда столкнулась с чем-то, что девочка, казалось, не смогла постичь с лету, в чем не совершила очередного внезапного прорыва, за несколько недель достигнув уровня ее собственной, более чем десятилетней практики.

«Вполне сносно», – произнесла Целестина, услышав вздох облегчения Гвинет, когда та наконец-то завершила поставленную перед ней непростую задачу. – «Не лучше оригинала, но и не хуже», – это был ее единственный предыдущий успех в этом деле.

Почему именно у этой девочки возникла такая проблема с наполнением магией резных деревянных тотемов, и почему плетение цветочных венков давалось ей значительно легче, хоть и ненамного, оставалось для Целестины загадкой.

«Я… мне очень жаль, что я разочаровала вас, Госпожа Целестина», – кротко ответила Гвинет.

Целестина покачала головой.

«Я не разочарована. Ты все равно проявляешь больше способностей, чем большинство…» – не всем ведьмам дано быть одинаково искусными во всех аспектах их ремесла. Ирвен, к примеру, была превосходной травницей и весьма компетентным алхимиком, но ее магия вне сферы помощи растениям… она была ничуть не лучше, чем десять лет назад. – «Полагаю, твои усилия лучше направить на что-то другое. Тебе все равно придется этому научиться, хотя бы для того, чтобы, когда придет время, ты могла обучать своих собственных учеников и детей, но пойми – это не твое истинное призвание».

Гвинет не выглядела особенно обрадованной таким ответом, но мало кто был бы на ее месте.

«Я понимаю».

На этом их общение на сегодня закончилось. Пока у Гвинет было четкое направление, она могла весьма эффективно учиться и самостоятельно.

Она даже сама взялась за то, чтобы научиться правильно писать, прежде чем Целестина успела этого от нее потребовать. А тот короткий период, когда она расспрашивала девочку о ее арифметических вычислениях, честно говоря, немного ошеломил Целестину. Система записи, которую использовала Гвинет, была странной, но невероятно быстрой. Возможно, гномьей, ведь они всегда считались непревзойденными экспертами в подобных вещах.

-oOoOo-

Она едва могла поверить, что все так внезапно и трагически изменилось к худшему. Ну зачем, зачем Гвинет нужно было дарить матери этот злосчастный венок? Ведь на протяжении нескольких недель Ирвен уверенно шла на поправку, хороших дней становилось все больше, чем плохих, и она даже успела сблизиться с маленькой Эммой. Видеть, как они втроем играют вместе: Гвен, ведущая себя как заботливая старшая сестра для дочери Целестины, и Ирвен, с нежностью присматривающая за ними…

Это была та самая идиллическая картина, которую они так часто представляли себе все те долгие годы назад, когда клялись друг другу всегда быть рядом.

И вот, снова все рухнуло в одночасье. Ирвен не разговаривала, не отвечала на вопросы, не давала никаких обещаний, что будет здесь, когда они вернутся. Все, что оставалось Целестине, – это отчаянно надеяться, что она оправится, поймет, что Гвен вовсе не пыталась ее оттолкнуть. Каким бы бездумным и неуместным ни был ее подарок.

Ее Робин, конечно, попытается поговорить с Ирвен в ее отсутствие, и Эмма тоже. Возможно, все ее тревоги были совершенно напрасны.

А пока ей предстояло доставить свою подопечную, свою угрюмую и глубоко расстроенную подопечную, до самого Коронованного Правителя Черной дубравы.

«Гвинет, позаботься о корме для лошадей, пока я поговорю с хозяином постоялого двора», – распорядилась Целестина, легко соскальзывая со спины Сэйбл и направляясь к главному залу. – «Нам предстоит очень ранний подъем».

Единственным ответом, который она получила, было недовольное ворчание, хотя Гвинет, по крайней мере, принялась за порученное ей дело как следует.

Предстояло несколько долгих, очень долгих недель пути.

-oOoOo-

Для Целестины обряд посвящения никогда прежде не имел такого глубокого и личного значения, как в этот раз. Она безмерно гордилась ответом Гвинет. Некоторым он мог и не понравиться, но он ясно показал, что эту девочку ничто не сломит. Для более взрослой девушки такие слова прозвучали бы самонадеянно, но для такой юной? Это было просто необходимо. Даже девочка из рода Роузторн привлекла к себе всеобщее внимание своим возрастом: у нее ведь еще не было первого цикла, а значит, по сути, она все еще оставалась ребенком.

В ее собственном представлении, судить о взрослости девушки по тому, когда у нее впервые начиналось кровотечение, было совершеннейшей глупостью, но такова была традиция.

Вызывающе смелые слова Джозелин, называвшей свою дочь взрослой лишь потому, что ей исполнилось двенадцать, ясно указывали на то, что и она разделяла это мнение.

Когда дело дошло до видений, Гвинет пребывала в этом мистическом трансе гораздо, гораздо дольше, чем кто-либо, кого Целестина могла припомнить.

Все присутствующие слышали могучий взмах Вороньих Крыльев над Таллореном, когда первая минута плавно перетекла во вторую, затем в пятую, и вот уже прошла четверть часа, прежде чем юная девочка, ее ученица, начала плакать, но все еще стояла непоколебимо твердо.

Только когда она начала задыхаться, и вороны вокруг встревоженно закаркали, Старуха Гримс силой влила ей в рот воду.

Существовали ли вообще какие-либо записи о ком-то, кто продержался так долго, что его приходилось выводить из видений насильно? Ее собственные видения были продолжительными, но довольно скудными.

Она видела Зеленую Леди, заботливо ухаживающую за Таллореном, их самое священное божество, лелеющее их самое священное место.

Она видела с высоты вороньего полета всю землю Гилнеаса, паря высоко над ней, откуда открывался вид на бескрайние Высокие отроги и Северный Каменистый Мыс, раскинувшиеся внизу.

Другие, более обрывочные фрагменты тех видений давно затерялись во времени. Но истинная цель обряда – явить правду их верований и смирить тех, кто возомнил себя особенным… эта цель оставалась неизменной.

Девочка из рода Роузторн впечатлила многих, продержавшись целых пять минут, прежде чем разрыдалась и начала умолять прекратить это. Джозелин удерживала ее там еще несколько мучительных минут, пока наконец не позволила Старухе Гримс освободить юную ведьму из-под власти могучего Таллорена.

Найденыш же Мередит, напротив, неприятно напомнила ей о том, как сама Старуха Гримс обращалась с Ирвен. Не как с той, кого нужно обучать искусству ведьмовства, а скорее как с вещью, которую можно использовать, чтобы облегчить себе жизнь.

Это была своего рода реакция на то, что сын Мередит не желал иметь ничего общего с этой одиозной женщиной. И что еще хуже для самой девочки, у нее не было даже того таланта к растениям, которым обладала Ирвен.

Безответственно и, несомненно, трагедия в процессе становления, но вмешиваться было не ее дело.

По крайней мере, пока.

Если бы это была та девочка, с которой подружилась Гвинет, ей пришлось бы предостеречь ее, попытаться как-то повлиять на ее выбор. Но по той или иной причине общество девочки из рода Роузторн показалось ей более приятным и безопасным. И это было хорошо, хотя им и не суждено было увидеться вновь на протяжении многих лет.

«Пора, Гвинет», – мягко произнесла Целестина. – «Нам нужно приготовить для тебя Снотраву. Именно здесь тебя и усыпят. А вскоре ты проснешься уже в домике Роланда».

Гвинет не выглядела обрадованной. Ее лицо неловко скривилось, но она все же кивнула в знак согласия. Повторения того хаоса, через который им пришлось пройти по пути к Таллорену, больше не будет.

Целестина, конечно, имела полное право поступать так, как поступила тогда, но это вовсе не означало, что она не понимала, почему Гвинет была так расстроена.

Было гораздо проще признать свою ошибку, даже если в глубине души она и не считала это ошибкой, чем продолжать препираться со своей ученицей.

Ведь эта девочка была ей семьей.

-oOoOo-

После той едва не случившейся катастрофы во время их вынужденной остановки в той жалкой, затерянной деревушке, Целестина с огромным облегчением увидела вдали знакомые очертания Каменистого Мыса, а вскоре и родной дом. Гвинет тоже сгорала от нетерпения поскорее вернуться, чтобы наконец увидеть свою мать.

Однако любое облегчение, которое испытывала Целестина, мгновенно улетучилось, когда она увидела выражение лица Робина, стоявшего в дверях. Оно было не радостным и приветливым, а удрученным и полным раскаяния.

В этот момент Гвинет как раз спрыгнула с Хэйзел и бросилась к дому.

«Чтоб тебя, Ирвен», – пробормотала она, слезая с Сэйбл и доверяя лошадям самим найти дорогу в конюшню. Сэйбл прекрасно знал, где его стойло, и что там его ждут тепло и свежее сено.

«Дорогой?» – спросила она, подходя к дому.

Изнутри доносились все более растерянные и тревожные крики Гвинет, зовущей мать.

«Она ушла две недели назад», – произнес он, опустив голову и сжимая руки в кулаки. – «Едва не разбила сердце маленькой Эмме, когда ее тетушка вот так просто исчезла посреди ночи».

«Чтоб тебя, Ирвен. Ну как ты могла», – вновь прошептала Целестина.

Гвинет выбежала из дома с совершенно сбитым с толку выражением на лице.

«Я не могу найти Маму», – растерянно проговорила она. – «Робин, она что, ушла в город? Или она где-то…»

Робин лишь покачал головой, но его взгляд, устремленный на жену, был полон немой мольбы – он умолял ее ответить вместо него.

«Она что-нибудь оставила?» – спросила она вместо этого. Она так не хотела этого. Совсем не хотела. Почему, Ирвен? Ну зачем ты должна была так поступить? – «Письмо, записку, хоть что-нибудь?»

«Целестина?» – с тревогой в голосе спросила Гвинет.

«Оставила. Должно быть, на ее койке. Я не трогал, и Эмме запретил», – Робин повернулся к их Гвинет. – «Ирвен… она, твоя мать», – он на мгновение запнулся, словно подбирая слова, прежде чем тяжело вздохнуть. – «Она ушла. Исчезла посреди ночи, не оставив после себя ничего, кроме письма».

Целая гамма эмоций промелькнула на лице Гвинет: недоверие, ярость, ужас, страх, сомнение и многое, многое другое.

«Нет», – отчаянно замотала она головой, цепляясь за отрицание. – «Нет, Мама бы так не поступила. Она не могла так сделать!»

«Она…» – Целестина ведь обещала не говорить Гвинет, что Ирвен уже однажды едва не сделала это, обещала сохранить это в секрете. Теперь она горько сожалела об этом обещании. Гвинет должна была знать. Должна была быть предупреждена о том, какой хрупкой и ранимой была ее мать. Этот проклятый венок. – «Она уже пыталась уйти раньше, но я остановила ее. Это случилось незадолго до твоего первого урока по древоплетению, после того как она упала в обморок. Я застала ее, когда она как раз собирала дорожный мешок, и сумела уговорить остаться».

Эти слова казались пустыми и бессмысленными. Она убедила Ирвен остаться, но это продлилось всего каких-то три месяца, из которых лишь два она смогла провести рядом со своей дочерью.

«Вы лжете», – выкрикнула Гвинет, так яростно мотая головой, что ее волосы хлестали ее по лицу. – «Мама…»

«Она ушла», – твердо сказал Робин. – «Прочти письмо, расскажи нам, что она написала. Она причинила боль всем нам».

Гвинет метнула в Робина вызывающий взгляд, прежде чем повернуться и, тяжело топая, направиться к своей койке, совершенно не обращая внимания на снег, который она разбрасывала по деревянному полу.

Она быстро нашла письмо, торопливо разорвала конверт и впилась глазами в строки.

«Нет», – прошептала она, ее руки начали заметно дрожать. – «Нет!» – Это было сдавленное, полное невыразимой скорби отрицание. За ним тут же последовали слезы и тихий всхлип, а затем – душераздирающий вопль, когда письмо выпало из ее ослабевших рук. – «Мама!»

Эммалина, услышав крик Гвинет, прибежала посмотреть, что случилось. Увидев эту сцену, она замерла на месте. Спустя несколько мгновений она и сама залилась слезами и громко зарыдала.

«Иди к нашей дочери», – тихо сказала Целестина, ободряюще сжав его руку. – «Я… я сама разберусь с последствиями».

Робин с явным облегчением кивнул и оставил ее наедине с Гвинет, девочкой, только что потерявшей единственного родного человека, отчаянные рыдания которой, казалось, искажали и корежили сам деревянный пол, на котором она сидела.

Ее попытка положить руку на спину Гвинет была тут же отвергнута резким движением. Любое прикосновение, любая попытка утешить встречали лишь отчаянное, бессмысленное сопротивление. Все, что она могла сделать, – это молча сидеть рядом, разделяя ее горе.

Ирвен снова бросила ее. У нее снова была сестра, они снова были так близки после стольких лет разлуки, и вот теперь… теперь было так же невыносимо больно, как и тогда. Только на этот раз Ирвен причинила боль еще большему количеству людей.

Это было неправильно по отношению к ней, это горе не предназначалось ей. Оно предназначалось этой маленькой, плачущей рядом с ней девочке. И все же, с собственным сердцем, разрывающимся на части, Целестина подняла упавшее письмо и начала читать.

Мое драгоценное маленькое Благословение,

 

Я люблю тебя. Каждое мгновение, проведенное вместе, я буду вечно хранить в памяти как бесценное сокровище, как нечто, что не измерить никакими монетами. Ты – единственное в моей жизни, что не обернулось неудачей.

 

Что не было ошибкой.

 

Отец однажды поставил меня перед выбором: продолжать слушать Ведьму и следовать ее путям, или жить в его доме. Я последовала зову своего сердца и выбрала стать Ведьмой. И хотя это было… хотя я чувствовала, что это мое истинное призвание, моя судьба, я не была Целестиной. Я не была тобой. Я отчаянно боролась, и до сих пор борюсь, чтобы постичь хотя бы самые простые тайны нашего ремесла. Я, возможно, самая слабая из всех ведьм. Хотя могу ли я вообще называть себя таковой, если я сбежала со своего ученичества?

 

Я никогда не рассказывала тебе о твоем отце. Я не жалею о том, что ты есть у меня, но я глубоко сожалею о нем. Он появился в нашей жизни одним летом – дикий и таинственный, могущественный и мудрый. Он преподавал нам уроки, которые даже я могла использовать и понимать. Под его руководством ремесло Целестины достигло таких высот, о которых прежде в нашей истории и не мечтали.

 

Я завидовала.

 

Но у меня было одно преимущество, которого не было у Целестины, – моя красота, а благодаря ей – и его внимание. Я наивно полагала, что между нами настоящая любовь. И когда он решил двигаться дальше, я последовала за ним, и следовала, и следовала. Он играл со мной, как с любимой игрушкой. Но когда я наконец решилась сказать ему, что беременна, что у нас будет ребенок…

 

Его уже не было. Он уплыл на корабле и растворился в безбрежном океане. Все, что я действительно знала о нем, – это его имя, Гюнтер, и то, что он с особой нежностью говорил о море.

 

Но я пишу это письмо совсем не поэтому.

 

Возможно, именно его кровь – хотя я и не стала бы винить тебя, будь это так, но я искренне надеюсь, что это неправда, – является причиной твоей невероятной силы. Но на протяжении многих лет я чувствовала себя… неполноценной. Недостаточной. Ты – гораздо больше, чем я когда-либо смогу стать, и все, что я делаю, – это лишь сдерживаю тебя. Подумай, сколь многому ты могла бы научиться, если бы не настаивала на том, чтобы постоянно быть рядом со мной, тратя драгоценные дни на помощь мне в простых, рутинных домашних делах? Сколь многого ты могла бы достичь, если бы я просто отпустила тебя на свободу, как и должно быть?

 

Целестина научит тебя гораздо лучше, чем я когда-либо смогла бы. Она позаботится о тебе. У тебя есть семья, ты становишься прекрасной старшей сестрой для ее дочерей.

 

Я люблю тебя, мое маленькое благословение. Пусть же ты взлетишь высоко и свободно, без меня, чтобы я больше не связывала тебя своими путами.

 

Ирвен Аревин.

«Не думаю, что когда-нибудь смогу снова простить тебя, Ирвен», – прошептала эти слова Целестина на ветер, которые потонули в отчаянных, надрывных рыданиях осиротевшего ребенка.

-oOoOo-

«Вы знали», – обвинение прозвучало резко и гневно, когда Гвинет наконец проснулась, выплакав все слезы. Ее янтарные глаза метали молнии в сторону Целестины.

«Я беспокоилась», – спокойно ответила та. – «Но я не знала».

«Вы должны были мне сказать».

Целестина кивнула.

«Должна была. Возможно, если бы ты знала, ты смогла бы ее убедить. Возможно, ты бы не навязала ей тот символ вашей связи, который сама же и отбросила…» – она резко оборвала себя. Не вина Гвинет в том, что она потеряла сестру. – «Но в конечном итоге, это был выбор твоей матери».

Гвинет кипела от ярости, сверкая на нее глазами. Ее руки то сжимались в кулаки, то разжимались, а зубы скрежетали от бессильного гнева.

«Вы сказали, что остановили ее. Что она вам тогда сказала?!» – Гвинет начала говорить относительно спокойно, но ее голос постепенно становился все громче, перерастая в яростный крик. – «Куда ушла Мама?!»

Ей было совершенно ясно, что если она расскажет, куда именно собиралась уйти Ирвен, она потеряет свою ученицу. Девятилетний ребенок, тайком убегающий из дома и пытающийся выжить в полном одиночестве. Возможно, она даже смогла бы это сделать. Может быть, она была достаточно искусна и сильна, чтобы выжить, достаточно взрослой, чтобы достичь своей цели.

Однако позволить ей уйти было бы предательством. Предательством самой себя и тех остатков любви, что еще теплились в ее сердце к названой сестре.

«Я не скажу тебе», – твердо ответила Целестина. – «Я дала обещ…»

«ПОЧЕМУ?!»

Целестина сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. – «Я дала обещание. Я обещала, что не стану ставить под угрозу твое образование, твои занятия. Даже если… даже если она нарушила свою половину этого обещания, обещания остаться, быть тетей моим дочерям… я свое не нарушу».

«Просто скажите мне!»

Она не скажет. По крайней мере, не раньше, чем Гвинет будет к этому готова.

«Нет. Только когда ты будешь готова…» – услышав ее ответ, Гвинет не смогла сдержать гнев. С громким криком она схватила тарелку и с силой швырнула ее через всю комнату. Тарелка разлетелась на мелкие осколки, ударившись о стену. Она уже тянулась за другой, когда Целестина перехватила ее руки и крепко прижала к себе. – «Прекрати! Я скажу тебе, но не сегодня!»

Гвинет молчала, ее маленькое тело сотрясалось от тяжелых, прерывистых вдохов, пока она отчаянно пыталась вырваться из цепкой хватки Целестины. Ее глаза горели диким огнем, но взгляд оставался сосредоточенным, полным неукротимого гнева и обиды, направленным прямо на Целестину.

«Ты завершишь свое ученичество. Научишься всему, чему я способна тебя научить. Ты научишься защищать себя, как с помощью магии, так и без нее. Тогда, и только тогда, я расскажу тебе то немногое о ее планах, что Ирвен успела мне доверить», – голос Целестины дрогнул и сорвался. Ее собственная душевная боль едва сдерживалась. – «Клянусь тебе, я не буду тебя ни в чем сдерживать, не буду замедлять твой путь. Но, пожалуйста… пожалуйста, не допусти, чтобы моя дочь потеряла свою сестру так же, как я когда-то потеряла свою».

Слезы хлынули по ее щекам. Ярость во взгляде Гвинет не утихала, но постепенно ее отчаянное сопротивление ослабло.

«Как только я буду готова?» – требовательно переспросила она. – «Независимо от того, сколько мне будет лет?»

Целестина кивнула. – «Клянусь. Я тоже хочу, чтобы она вернулась. Я хочу, чтобы она снова была с тобой. Я никогда не желала ничего подобного».

«Хорошо», – коротко бросила Гвинет, высвобождаясь из ослабевшей хватки Целестины.

На мгновение Целестине показалось, что девочка сейчас обнимет ее, что между ними все наладится, как тогда, в лесу, после нападения отродья Вдовы. Но Гвинет резко развернулась, топнула ногой и принялась собирать свои вещи с постели.

«Но я не останусь здесь», – твердо заявила она. – «Если понадобится, буду спать на улице».

Позже, той ночью, Целестина будет долго плакать в объятиях мужа. Она чувствовала себя точно так же, как и много лет назад, под их старой Рябиной, тщетно ожидая возвращения Ирвен, которая так никогда и не вернется.

Конец Первой Арки.

http://tl.rulate.ru/book/133890/6582841