Готовый перевод Twelve Moons and a Fortnight / Двенадцать лун и две недели: Глава 33

Краткое содержание главы

В которой Вэй Усянь и компания становятся политическими, и Вэй Усянь преображается.

За час до предполагаемого начала дискуссионной конференции Вэй Усянь просыпается один в своей спальне с пустым желудком, пульсирующей головной болью и такой сухостью во рту, что он чувствует каждый выступ на своём языке. Его горло всё ещё липкое от персикового вина, что он пил прошлой ночью. Вина, любезно предоставленного Не Хуайсаном, который наполнял его чашу каждый раз, когда он просил, вместо того, чтобы держать бутыли подальше от него. Предатель! И теперь каждая кость в теле Усяня болит, как тогда, когда он упал на Могильные Курганы, хотя и без холодного, обжигающего тумана негодования, который проник в его плоть, когда он впервые ступил в каменный дворец Сюэ Чунхая. И этот туман никогда не покидал его до тех пор, пока он не вернулся к жизни в новом теле восемнадцать лет спустя.

Тогда ему приходит в голову, что скоро будет середина утра, и что Сяо-Ю и Лань Чжань, похоже, оба отсутствуют. В мягкой корзине у кровати нет ни двухлетних малышей, ни улыбающихся пчёлок ручной вязки, и в комнате нет никаких признаков того, что Лань Чжань вообще когда-либо был здесь, кроме слабого аромата сандалового дерева на подушке рядом с ним. Но тут дверь открывается, являя взору белое кружевное одеяние и вспышку серебряного гуаня, как раз перед тем, как Лань Чжань входит в комнату и раздвигает перед собой красные полупрозрачные шторы.

— Где А-Ю, Лань Чжань? — спрашивает Усянь, вытаскивая себя из постели, прежде чем друг сможет помочь ему подняться. — И сколько времени у меня есть, чтобы подготовиться к конференции?

Лань Чжань оборачивается с мягкой улыбкой и указывает на свёрток, привязанный к его спине, который оказывается сонным Сяо-Ю, уютно устроившимся в мягкой шерстяной перевязи и тихо похрапывающим во сне. Вэй Усянь берёт ребёнка на руки и легонько постукивает его по носу, чтобы дыхание успокоилось.

— Я пошёл сообщить слугам, что нам понадобится завтрак, — объясняет Лань Чжань, пока Вэй Усянь устраивает Сяо-Ю в его корзине. — И вернуть Сяо-Ю, так как прошлой ночью он спал в комнате Юй Чжэньхуна.

— Я забыл, — стонет Вэй Усянь, с благодарностью принимая чашу холодной воды и осушая её залпом. — Ты останешься с Сяо-Ю, пока не подадут завтрак? Я собираюсь принять ванну.

— Завтрак уже здесь, — отмечает Лань Чжань, как раз перед тем, как один из младших слуг стучит в дверь и входит с подносом.

Вэй Усянь только снова кряхтит и очень быстро готовит себе лёгкий завтрак, старательно делая вид, что не слышит, когда Лань Чжань уговаривает его съесть чуть больше половины миски риса и одну маленькую миску фасолевого супа. Аппетит, кажется, снова покинул его с удвоенной силой, хотя он мог съесть достаточно для троих после ночи выпивки, когда был моложе.

— У меня нет времени мыться, не так ли? — печально говорит он, с нежностью в глазах наблюдая, как Сяо-Ю садится в своей корзине и ковыляет к Лань Чжаню, прежде чем плюхнуться к нему на колени с открытым ртом, как птенец, ждущий, чтобы его накормили. — Тогда я пойду одеваться.

Лань Чжань наклоняет голову и принимается кормить их сына, в то время как Вэй Усянь направляется в маленькую гардеробную (к сожалению, без дверей, как в спальне и в гостиной, за исключением красных шёлковых занавесок в дверном проёме) и ополаскивает лицо тёплой водой, чтобы смыть корочки вокруг глаз. Взгляд в зеркало в полный рост доказывает, что выглядит он таким же изможденным, как и ожидал, поэтому он обматывает голову холодным полотенцем и оставляет его там, пока роется в своём сундуке в поисках чего-нибудь из одежды. Влажная ткань должна уменьшить отёки вокруг глаз и щёк, согласно тому, что говорила ему Цзян Яньли после слишком частых потасовок в доках с ребятами из Люфэна, и охладить кожу достаточно, чтобы он как следует проснулся к тому времени, как ткань просохнет.

— Как я выгляжу? — спрашивает Усянь несколько минут спустя, возвращаясь в спальню в официальной мантии, которую А-Шуай заказала для него за три недели до того, как он покинул Пристань Лотоса. Наряд состоит всего из трёх слоёв, не считая атласной рубашки и брюк: сначала простое белое нижнее белье, скроенное из полупрозрачного шёлка и украшенное цветами, настолько близкими к оттенку ткани, что они почти невидны, а затем бледно-лиловый халат без каких-либо украшений, кроме тонких серебристых фигурных узоров, вплетенные в саму ткань. Последний слой — это накидка из гладкой парчи, расшитой цветами белой сливы, и Юй Чжэньхун подарил ему серебряный головной убор в тон: гуань в форме цветка с булавкой в центре, чтобы пучок не соскальзывал, очень похожий на тот, что носил Цзян Фэнмянь, когда Вэй Усянь был ребенком.

— Лань Чжань? – снова зовёт он, когда замечает, что Лань Чжань не двигается и не дышит с тех пор как он вышел из гардеробной. — Это... устраивает меня как лидера Ордена Цзян? Или я должен выбрать что-то другое?

— Нет, — хрипло говорит Лань Чжань после короткой паузы. — Нет, ты не должен. Ты выглядишь…

Вэй Ин краснеет ото лба до застежки на воротнике, потому что удивление в голосе его чжи настолько искреннее, что он воспринял бы его похвалу как факт, даже если бы Лань Чжань не родился в клане, который запрещает преувеличение наряду с ложью.

— Тебе следует пойти и приготовиться с Цзэу-цзюнем, — советует он, опускаясь на колени с носовым платком, чтобы вытереть круглое личико Сяо-Ю, и Лань Чжань кивает и гибко поднимается на ноги. — Я отведу Сяо-Ю к семье Не Чжуси, так как мы не можем взять его с собой, а затем мы сможем вместе спуститься в конференц-зал.

— Не-гэгэ! — Сяо-Ю визжит, хлопая в ладоши, пока Вэй Усянь пытается натянуть ему на плечи свежий халат. — И Ян-гэгэ тоже?

— Ян-гэгэ? — спрашивает Лан Чжань, по-видимому, отвлёкшись от упоминания Не Чжуси незнакомым именем. — Это ещё один ученик Не, Вэй Ин?

— О, нет, — смеётся тот. — Или, по крайней мере, пока. Понимаешь, у Чжуси есть брат примерно на два года старше Сяо-Ю и Не-сюн решил однажды познакомить их, пока я был занят с учениками.

— Ян-ян-гэ, — хихикает ребёнок, счастливо прижимаясь к Вэй Усяню.

Усянь прощается с Лань Чжанем и несёт Сяо-Ю в апартаменты клана на другой стороне комплекса. Для него стало неожиданностью, когда Не Чжуси предложил присмотреть за Сяо-Ю до конца конференции, не в последнюю очередь потому, что Вэй Усянь был уверен, что юноша должен сам присутствовать на собрании. Но так случилось, что Не Шиён планировала занять место главного ученика на этот день, поэтому Не Чжуси вместо этого решил взять выходной и провести его со своим младшим братом.

— Ему почти пять, и он думает, что станет однажды первоклассным заклинателем, вторым после Чифэн-цзюня, — фыркнул молодой человек, заверив Вэй Усяня, что его мать будет рядом в случае крайней необходимости, и что он даже прервёт конференцию, если потребуется принести ребёнка его родителям. — Мы позаботимся об А-Ю, Вэй-цзунчжу. Не волнуйся.

Оставив Сяо-Ю и его плюшевую пчелу с Не Чжуси, Вэй Усянь обходит комнаты своих младших учеников, чтобы убедиться, что все пятнадцать из них готовы, а затем спускается в холл вместе с ними (и Юй Чжэньхуном, конечно). Ученики следуют за ним по пятам, точно выводок пурпурных утят, пока они ждут, когда откроются двери. Цзян Чэн уже здесь, одетый в сильно украшенную мантию, которая могла быть взята из гардероба его покойного отца, однако его средняя мантия золотая, а не синяя — явный намёк на его новое звание в Ордене Ланьлин Цзинь, но, очевидно, на уровень ниже Цзинь Лина.

— Ты выглядишь так же красиво, как молодой лорд с бессмертных небес, — смеётся Вэй Усянь даже не потрудившись скрыть дрожь в голосе при виде своего племянника, сияющего в кремовом и золотом, с цепочками пионов в волосах, ниспадающими почти до талии, как набор дорогих колокольчиков. — Приветствую, лидер Ордена Цзинь.

К его чести, Цзинь Лин просто выходит вперед и отвешивает поклон высокопоставленным родственникам, поскольку они оба являются лидерами великого Ордена, даже если Вэй Усянь всего лишь лидер по доверенности.

— Дядя Вэй, — говорит он. — Рад тебя видеть в здравии.

Цзян Чэн фыркает и закатывает глаза.

— Никто пока не смотрит, А-Лин, — вздыхает он, прежде чем увидев огромный мешок с бумагами под мышкой Чжэньхуна. — Сколько мер ты собираешься представить сегодня, Вэй Усянь?

— Не я, — самодовольно говорит Вэй Усянь, когда горстка делегаций второстепенных Орденов входит в двери на противоположной стороне зала. – Мы! Поскольку каждое предлагаемое мной изменение должно быть поддержано тобой.

— Кто занимается заменой сторожевых башен Ляньфан-цзуня? — шепчет Юй Сихань, прижимая ладонь ко рту. — Вы с братом говорили об этом до прихода Вэй-цзунчжу.

— Я передал это поражение Ханьгуан-цзюню, когда покидал Юньмэн, — мрачно говорит Цзян Чэн. – Сторожевые башни столкнулись с большим сопротивлением, когда их поддерживали Ляньфан-цзунь и твой дед, А-Лин. Главному заклинателю в любом случае придётся позаботиться о таких вещах. И чем меньше с ними будет иметь дело Ланьлин Цзинь, тем лучше.

Вэй Усянь кивает:

— Он не говорил со мной об этом, но я заметил кое-что в его записях о сторожевых башнях, когда вчера утром мы просматривали наши бумаги.

Он бы обсудил своё сотрудничество с Лань Чжанем дальше, поскольку они оба так много говорили о женских убежищах, строящихся в границах Юньмэна, и о новых законах об обучении девочек, что Вэй Усянь мог изложить свои доводы в пользу всех своих планов даже во сне, но времени на это не остается: Не Хуайсан спускается по лестнице, А-Ён и Не Цзунхуэй следуют за ним, шагая прямо перед делегацией в белых одеждах Гусу Лань.

— Мои извинения за то, что заставили вас ждать, друзья мои, — громко произносит Не Хуайсан и, коротко поклонившись, отступает в сторону, чтобы Лань Чжань мог встать рядом с ним. — Я, Не Хуайсан, лидер Ордена Цинхэ Не, с вашего позволения, объявляю об открытии этой дискуссионной конференции, и это большая честь для меня как хозяина.

А затем двери открываются перед ним, как тонкие ветки, отступающие перед бурей, и Вэй Усянь оказывается втянутым в конференц-зал ладонью Юй Чжэньхуна, сжатой вокруг его запястья, и рукой Цзян Чэна, покоящейся чуть выше его локтя, как завуалированный жест предупреждения.

Но мгновение спустя чужие руки отпускают его, и они вдвоем садятся бок о бок в секции, ближайшей к возвышению, где стоит стол Лань Чжаня. И Вэй Усяню приходится сморгнуть слёзы при осознании того, что, даже после войны, гнева и смерти, брат всё ещё на его стороне.

* * *

— ...и поэтому, поскольку права на реку Чанлун будут нарушены без гарантии достаточной оплаты как от Юньмэна, так и от Ланьлина, я прошу отложить рассмотрение дела до тех пор, пока Цзинь-цзунчжу не будет управлять своим Орденом в течение года или больше, — заканчивает лидер Ордена Яо через два часа после того, как вступительные речи произнесены. — Вы согласны, лидер секты Цзинь?

— В этом нет необходимости, Яо-цзунчжу, — отвечает Цзинь Лин, умудряясь казаться почти скучающим, когда он поднимается на ноги. — На данный момент Ланьлин не видит необходимости покупать какие-либо права на реку, не предоставленные Орденом Юньмэн Цзян в приданом моей покойной матери, так что, вопрос можно считать закрытым, если Яо-цзунчжу не сочтёт нужным открыть его снова.

— Он вообще не меняется! — Вэй Усянь бормочет себе под нос, в то время как ученики Яо шумят в своём негодовании, прежде чем снова успокоиться. — Он был точно таким же, когда дядя Цзян водил нас на дискуссионные конференции перед войной.

— Он изменился к худшему, — шипит в ответ Цзян Чэн прямо перед тем, как взгляд Лань Ванцзи падает на них обоих и заставляет Цзян Чэна замолчать так же легко, как он когда-то давным-давно заставлял замолчать Вэй Усяня.

— Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, вызывая у собравшихся волну шёпота и вздохов из-за неформальности обращения, а затем, отвисание челюстей у всех и каждого, провокационно отказываясь говорить что-либо ещё. Всё, что он делает дальше, это складывает руки на коленях и ждёт, пока Вэй Усянь начнёт говорить.

Рядом с ним Юй Чжэньхун издаёт ободряющий звук, и собравшиеся снова стихают при виде Старейшины Илина, стоящего среди них, как один из самых могущественных людей в зале, несмотря на то, что он был изгнанником менее года назад.

— Товарищи заклинатели, — произносит Вэй Усянь, каким-то образом умудряясь встать с некоторой грацией и не споткнуться о свои длинные пурпурные одежды. — У меня есть три меры, которые я ввёл и поддерживал в Юньмэн Цзяне с тех пор, как я вернулся домой, и которые я хочу представить вам всем в надежде, что все двенадцать Орденов, собравшихся здесь, примут их. По обычаю, я сделал их известными по переписке с уведомлением не менее чем за девять недель, чтобы лидеры каждого Ордена могли проголосовать по каждой мере к концу конференции.

Первая из этих мер известна четырём основным Орденам и касается строительства женских домов-убежищ во всех регионах под защитой Его превосходительства. Дома, которые мы с главой Цзяном основали, открыты для женщин и детей, независимо от их обстоятельств, а деньги и обучение предоставляются по запросу. С момента постройки первого дома, около тринадцати женщин из городов под юрисдикцией Юньмэна оставили неподходящую работу или семьи, которые обращались с ними жестоко, и нашли там убежище.

При этом мужчина средних лет из Ордена Су, возможно, новый лидер Ордена, поскольку он имеет мимолетное сходство с Су Миншанем, встает и открывает рот.

— Мы слышали, что три обвинения в похищении были предъявлены дому в Люфэне, — говорит он. — Что женщина украла ребёнка у его собственного отца, и что ему не дали возможности обратиться за помощью, когда он умолял у ног местного судьи о благополучном возвращении своего сына.

— Как бы хорошо ты ни был осведомлен, лидер Су, ты не слышал всей истории. — Вэй Усянь склоняет голову с той каплей уважения, которая полагается этому человеку как лидеру Ордена. — Господин Юй, если не возражаешь?

Он снова садится и уступает слово А-Хуну, который так быстро объясняет тяжёлое положение девы Шен, как только может, чтобы не упустить ничего важного. Её обращение к клану Юньмэн Цзян последовало сразу же за отклонением ци Вэй Усяня, и он едва мог сидеть более пяти минут, когда оно было передано ему. Но женщина, о которой шла речь, была второй женой торговца, взятой в его дом, потому что первая родила ему двух дочерей, но не сыновей, и с ней так плохо обращались, что она сбежала в Люфэн со своими детьми, как только услышала об убежище.

— Этим ребёнком была девочка, — сказала женщина, сжав губы в тонкую серую линию, когда она сидела в приёмной палате в Пристани Лотоса со своей маленькой дочкой на коленях. — Он не хотел её. Поэтому я взяла своих детей и сбежала в дом моей тёти, потому что я знала, что его жена не потерпит, чтобы А-Фан воспитывалась не хуже её собственных дочерей, хотя я родила ему единственного сына. Я согласилась на этот брак только от отчаяния, лидер Ордена, и первая жена пыталась разлучить меня с А-Нуном, чтобы она сама могла воспитать его как законного наследника — что мне оставалось делать, кроме как сбежать с ними!

Торговец выразил протест по поводу потери мальчика А-Нуна, но А-Шуай прервала разбирательство, чтобы прошептать, что она тайно посетила поместье, и что слуги так охотно раскрыли степень недоброжелательности своего хозяина и госпожи к мягкосердечной второй жене, что в проведении слушания вообще не было никакого смысла.

— Более двадцати свидетелей, Вэй-цзунчжу, и все они согласны, — пробормотала она. — Отправь это человека туда, откуда он пришел, и предоставь деве Шен законный развод. И заставь его давать ей десять золотых таэлей в месяц, чтобы она могла завести собственное хозяйство и спокойно растить малышей.

— И Вы поверили на слово слугам? — кричит лидер Ордена Су, переполненный праведным недоверием, когда А-Хун заканчивает отчёт и возвращается к своему столу. – Кто они, по сравнению с человеком, у которого украли единственного сына и наследника?

— Я поверил на слово двадцати слугам и моему второму заместителю. Моей самой доверенной шимэй с детства, я мог бы добавить, — говорит Вэй Усянь хладнокровно: — А также матери мальчика и самому мальчику. Человеку, который взял вторую жену, чтобы родить сына, хотя мы, в Юньмэн Цзяне, практикуем брак в семье невесты не меньше, чем брак в семье жениха. И дочери, и сыновья имеют одинаковое преимущество при наследовании, за исключением тех случаев, когда кто-то уже женился на такой же богатой особе. Теперь кто-нибудь ещё желает возразить, или мы можем поставить меру на голосование?

Лидер секты Оуян поднимается на ноги, и Вэй Усянь почти громко стонет вслух.

— Вы говорите, что это дело было оправдано, — указывает он, в то время как Цзинь Лин начинает корчить рожи на заднем плане. – Но, предположим, женщины забирают своих детей и убегают при малейшей провокации? Что тогда?

— Затем будет слушание, которое местный судья должен провести справедливо. Но как по мне, если женщина сбегает и ищет убежища от мужа, ей нужно его предоставить. Потому что, какая дама сделает такой выбор, если она и её дети уже были в безопасности и о них хорошо заботились? Я никогда не встречал таких женщин, и я не верю, что они вообще существуют.

Вэй Усянь уверен, что эти слова помогут, ведь среди них есть две женщины — лидеры Орденов. Одна, конечно же, его бабушка Юй, которая выглядит настолько гордой своими внуками, что Цзян Чэн на самом деле краснеет. А другая – лидер Ордена Аньпин Жун, Ронг Янь, которая вообще отказывается смотреть на Цзяна Чэна по какой-то причине, хотя Вэй Усянь не может представить почему. Но она всё равно заявляет о своей поддержке этой идеи, и в итоге мера проходит восемью голосами к четырём. Единственные Ордена, которые голосуют против — Молин Су, Чанлун Яо и два других клана, проживающих между Балингом и Ланьлином, с лидерами которых Вэй Усянь никогда раньше не встречался.

— Значит, это согласовано, — говорит Лань Чжань после подсчёта голосов, и в его глазах пляшут искорки веселья, когда Вэй Усянь смотрит на главный стол и лучезарно улыбается другу. — Если больше нет вопросов для обсуждения, мы можем...

Но затем кто-то из клана Пинчжоу Чэн встаёт и обращается к Вэй Усяню вместо Лань Ванцзи:

— Откуда нам знать, что Вы предложили эту меру не ради себя?

Вэй Усянь моргает:

— А?

— Не секрет, что Вы забрали ребёнка проститутки, не так ли? Также ни для кого не секрет, что Вы отправились в бордель, чтобы забрать ребёнка самостоятельно, вместо того, чтобы найти его в сиротском приюте.

— Я никогда не скрывал того факта, что судьба, постигшая мать моего сына, стала толчком к разработке мной этой меры. Потому что, если бы я не встретил женщин в том борделе, у меня никогда не хватило бы предусмотрительности, чтобы предпринять какие-либо действия для их защиты, — сухо говорит Вэй Усянь. — Невежество, как правило, может ослепить даже самых благонамеренных людей.

— Тогда это было не потому, что Вы сами зачали ребёнка и не смогли предъявить права на женщину до того, как она умерла, а потом почувствовали стыд за то, что не сделали этого?

— Придержи свой язык, лидер Чен! — Цзян Чэн рычит, прежде чем Вэй Усянь успевает придумать ответ. — Мой брат, который, я напоминаю Вам, вряд ли мог родить сына из могилы, думал только о том, чтобы помочь женщинам, которые в отчаянии начали продавать себя, и ничего больше в этом нет! Неужели он должен выслушивать такие необоснованные обвинения в качестве платы за то, что заботится о жизнях гражданских лиц, находящихся под его опекой?

— Какая ещё причина могла быть у него для того, чтобы забрать ребёнка из публичного дома? — кричит другой юноша из задней части зала. — Какой лидер Ордена усыновит сына шлюхи, не предупредив…

— Тишина.

Вэй Усянь поднимает взгляд и понимает, что Лань Чжань выглядит злее, чем он когда-либо видел его. Его глаза покраснели, хотя и слегка, и температура, кажется, упала ближе к главным дверям, где виновная сторона сидит в середине своего клана. И тогда Лань Чжань поднимается в облаке серебра и мерцающего атласа, его взгляд всё ещё прикован к юноше из Ордена Оуян, и взгляд этот угрожает болью, а не просто наказанием.

— Мера принята, и такие обвинения в попытке противостоять ей – не что иное, как открытая пошлость, — холодно говорит Лань Чжань. — Если они когда-нибудь повторяться, или если я снова услышу, как нашего с моим чжи ребёнка называют как угодно, кроме его настоящего титула, вы не сочтёте меня таким снисходительным!

— Настоящего титула, Ханьгуан-цзюнь? — спрашивает Не Хуайсан, моргая над веером широко раскрытыми невинными глазами. Лань Чжань бросает испепеляющий взгляд на его макушку. — Но Вэй-сюн даже не дал малышу своего собственного любезного имени, так как же мы могли называть его, кроме его молочного имени? В конце концов, ему только два!

Не-сюн, маленькая змея, думает Вэй Усянь, невероятно довольный, когда Лань Чжань на короткое время закрывает глаза и снова открывает их с видом человека, идущего в ловушку, точно зная, что лежит перед ним. Ты сделаешь это сейчас – о, мой бедный Лань Чжань!

— Это не относится к тебе, лидер секты Не, — отвечает Лань Чжань, более ледяной, чем ледник, застигнутый снежной бурей. — Вы с Вэй Ином выросли вместе, и мы были знакомы друг с другом с младенчества. Но для тех, кто не может претендовать на родственные связи с моим присягнувшим чжи или со мной самим, единственное имя, которое вы можете использовать для Лань Ю — это младший господин Лань, поскольку он младший в главной семье после моего первого сына, Лань Сычжуя.

Более сотни челюстей предпринимают отважную попытку расстаться со своими владельцами и заключить счастливый союз с полом, но Лань Чжань не обращает на них внимания и слегка кивает в сторону Вэй Усяня, чтобы тот мог внести второе предложение из своего списка.

— Ах, да. — Вэй Усянь кашляет и снова поднимается на ноги. — Теперь, когда мы расселили женские убежища, этой весной было объявлено, что Орден Цзян решил дать успокаивающие церемоний для каждого ребенка в пределах наших границ, включая детей не совершенствующихся, и тех, кто достиг возраста, когда успокоение души считается полезным, но ниже возраста совершеннолетия...

* * *

К тому времени, когда конференция, наконец, подошла к концу четыре часа спустя, Вэй Усянь настолько вымотан, что последние двадцать минут засыпает с открытыми глазами. Юй Чжэньхун и Цзян Чэн выглядят не лучше, но все трое изо всех сил сдерживают улыбки — потому что каждое из их предложений было прописано законом. Даже то, где заклинатели могут покидать свои клановые резиденции, чтобы основать свои собственные хозяйства в другом месте. Просто потому, что самые смертоносные призраки и заражения появляются в местах так далеко от основных поселений и городов, что с ними никто никогда не сталкивался, прежде чем они не станут достаточно опасными, чтобы представлять реальную угрозу.

— Все говорят о том, что Юньмэн Цзян не должен жертвовать ради новых предложений, — бормочет А-Хун, когда они покидают конференц-зал и возвращаются в гостевое крыло, а  Цзинь Лин и младшие учениками Цзян следуют за ними. — Слава небесам, что лидер Не отвлек их, заставив молодую госпожу Не выступить от его имени во время последнего сеанса.

— Ну, нам пришлось согласиться с тем, чтобы разрешать ночным охотникам беспрепятственно проходить через границы Ордена, при условии, что они посылают сигнальную ракету, извещающую о своем присутствии, как только смогут.

— Однако для нас это не будет проблемой. Мы уже позволяем это, — возражает Цзян Чэн. — Я по-прежнему не перестаю благодарить звёзды за то, что четыре Ордена наконец-то пришли к согласию, потому что прошлогодняя ассамблея была кошмаром.

— Ты имеешь в виду, потому что Цзинь Гуанъяо отправил каждого старшего заклинателя, которого он пригласил, в Могильные курганы, а затем попытался сбежать в Дунъин с Цзэу-цзюнем? – язвит Вэй Усянь. — Как ты мог сравнить прошлогоднюю конференцию с сегодняшней?

— Потому что я ненавижу толпу, Вэй Усянь. Каждая дискуссионная конференция — это испытание, насколько я понимаю.

Несколько минут спустя они расстаются на лестничной площадке рядом с гостевыми покоями Цзян и по очереди расходятся по собственным комнатам. Юй Чжэньхун отправляется принимать ванну, в то время как Цзян Чэн и Цзинь Лин следуют его примеру этажом выше, а Вэй Усянь входит в свою богато украшенную спальню, чтобы найти там ждущего Не Цзунхуэя со спящим Сяо-Ю на руках.

— Спасибо, что привели его, Цзунхуэй-гэ, — говорит он, беря ребенка на руки и почти плача от облегчения при виде лёгкой трапезы, разложенной на чайном столе. — Банкет начинается на закате, правда?

— В половине восьмого, — кивает Цзунхуэй. — Лидер Ордена попросил меня передать тебе, чтобы ты поспал не менее двух часов после еды. Он сказал, что к вечеру тебе понадобятся силы, так как ты будешь готовиться к пиру вместе с ним.

Вэй Усянь хмурится, прежде чем вспомнить, что он даже не видел одежды, выбранной для банкета, потому что Не-сюн написал в Юньмэн, заверяя, что позаботится о наряде для их лидера, а потом отказался говорить что-либо об этом.

— Я совсем забыл о праздничной мантии. Не-сюн придёт сюда, или..?

— Я приду и отведу тебя в его частное крыло, как только ты отдохнешь, Вэй-цзунчжу.

И с этими словами Не Цзунхуэй уходит, не оглядываясь, оставляя Вэй Усяня созерцать свой обед, прежде чем убедиться, что большая его часть попадает в него, и что Сяо-Ю просыпается достаточно, чтобы тоже немного поесть.

После еды он снимает мантию и падает в постель, не потрудившись умыться. Протягивает руки к своему сыну, и когда Сяо-Ю заползает к нему на кровать, обнимает его и скользит прямо в блаженную дрёму. Он спит, почти не шевелясь, и не видит, как входит Лань Чжань и ложится на кровать рядом с ним.

— Это только я, милый, — слышит он шепот своего чжи, прямо перед тем, как Лань Чжань наклоняется и целует яблоки его щек. — Отдыхай. Твой Лань Чжань здесь.

Так Вэй Усянь и поступает, облегчённо вздохнув, когда твёрдая рука друга ложится на его талию. И ему снятся только хорошие сны, пока он не просыпается в половине четвёртого и не обнаруживает, что Лань Чжань уже встал с постели, а Сяо-Ю, похоже, уже довольно давно забрался на живот Вэй Усяня, в поисках более мягкого места для сна.

— Лань Чжань? — неуверенно зовёт Усянь, садясь и протирая глаза. Он слышит звук плещущейся воды из выложенной плиткой ванной, а затем тихий голос друга, напевающий сучжоускую колыбельную: ту, что Лань Чжань часто поёт Сяо-Ю, к безграничному восторгу Вэй Усяня. Он ни разу не слышал, чтобы Лань Чжань говорил на фанъянском диалекте своего региона, до той ночи, когда они впервые разделили постель в Пристани Лотоса. И его интонация была такой сладкой и богатой, что Вэй Усяню пришлось бороться с порывом, спеть в ответ на диалекте цзянхуай — хотя Лань Чжань понял бы из него очень мало, как бы нежно Вэй Усянь ни пытался рассказать о своём счастье.

Сяо-Ю вырастет, говоря на обоих диалектах, понимает он, поднимая сонного ребёнка себе на бедро и выходя в гостиную, чтобы найти свои украшения: а именно гребень с лотосом, купленный ему Лань Чжанем весной, поскольку Хуайсан запретил ему носить что-либо из серебра на банкете конференции.

— Это цвета моего клана! — Вэй Усянь запротестовал, когда Хуайсан впервые озвучил указ и недвусмысленно заявил, что он ожидает, что Вэй Усянь последует ему. — Серебро сочетается с фиолетовым, Не-сюн. Что ещё мне надеть?

— Но ты не наденешь фиолетовое на банкет, — поддразнил его Не-сюн. — Предоставь выбор одежды и украшений мне. Всё, что тебе нужно сделать, это убедиться, что ты не потеряешь гребень.

Вэй Усянь смеётся над воспоминанием и вынимает гребень из резной сандаловой шкатулки, передавая его Сяо-Ю, чтобы он подержал его, прежде чем постучать в дверь ванной.

— Дорогой, ты закончил? – спрашивает он, слыша плеск, когда Лань Чжань вылезает из воды и открывает сливную панель в кадке. — Я могу помочь тебе уложить волосы, если хочешь.

Мгновение спустя его чжи появляется во влажном белом халате и качает головой.

— У вас не будет времени, Вэй Ин. Не Цзунхуэй должен быть здесь менее чем через четверть часа.

— Сяо-Ю тоже идет! — Их сын щебечет, обнимая Вэй Усяня за шею и цепляясь за него, как маленький ленивец, когда Лань Чжань пытается схватить его. — У мамы и Сяо-Ю красивая одежда! Сяо-Ю видел!

— Он идет с нами на банкет? — удивленно спрашивает Лань Чжань. — Я думал, ты и Юй Чжэньхун приготовили для него что-то другое.

— Все идут на банкет, дорогой, — напоминает ему Вэй Усянь. – С кем мы могли оставить его?

— Но разве он не заплачет, когда устанет? Тогда нам придётся уйти пораньше.

— Сяо-Ю мог бы спать во время грозы, если бы захотел. И я принесу его корзину, так что, я могу просто уложить его, когда он устанет.

Лань Чжань воспринимает эту информацию как приглашение проверить корзину Сяо-Ю, чтобы убедиться, что ходячие талисманы полностью восполнены (чтобы корзина могла следовать за Вэй Усянем самостоятельно, вместо того, чтобы кому-то из них, пришлось бы нести её), и что она набита множеством мягких подушек и одеял, не говоря уже о любимой пчеле их сына.

— Лань Чжань, хватит, — наконец протестует Вэй Усянь, побуждаемый к действию, когда его чжи пытается взять с кровати одну из огромных подушек. — Вынь несколько подушек, а то для Сяо-Ю не останется места! Знаешь, он уже не такой маленький, как раньше.

— Ему должно быть удобно, — настаивает его друг, но все равно вынимает подушки.

— Ему будет удобно, дорогой. А теперь иди и оденься, пока Не Цзунхуэй не пришёл.

К счастью, Не Цзунхуэй прибывает сразу после того, как Лань Чжань накинул на себя что-то приличное, и уводит Вэй Усяня в крыло клана, прежде чем тот успевает даже открыть рот, чтобы пожаловаться на это.

— Цзунхуэй-гэ, — стонет он, когда они, наконец, останавливаются в помещении, похожем на зал ожидания, — не мог бы ты просто отдать мою одежду и позволить мне подготовиться к банкету с Лань Чжанем? Почему ты привёл меня сюда?

Оказывается, ответ на его вопрос состоит в том, что Не-сюн, лишённый кого-либо, с кем можно было бы поссориться с тех пор, как Вэй Усянь спрятался в Могильных курганах, хочет подготовиться к банкету вместе с ним. Потому что, когда-то очень давно, они оба разделяли страсть к прекрасным вещам, и потому что Не-сюн, кажется, думает, что Вэй Усянь вообще ничего не знает о том, как молодой господин должен смотреть на такое выдающееся событие, как это.

— Я видел, как Цзян Чэн одевался для конференций, — отмечает Вэй Усянь после того, как Хуайсан направляет его к паре огромных ванн, наполненных мутной, сладко пахнущей водой. – Насколько это может быть сложно?

Не Хуайсан закатывает глаза и садится в ванну рядом с ним.

— Цзян-сюн даже не пытается максимально использовать свою внешность. Разве ты не помнишь, как да-гэ и эр-гэ всегда одевались на собрания?

 — Я помню, как Цзэу-цзюнь приехал на охоту на гору Байфэн в мантии, на которой было больше серебра, чем ткани, если ты это имеешь в виду, — насмешливо говорит Вэй Усянь, ожидая, когда слуги отвернуться, прежде чем сбросить мантию и скользнуть в воду. – Но, боюсь, это никогда не было моим любимым стилем одежды.

— Тише, — бормочет Не-сюн, опускаясь ниже, и теперь Усянь видит только кончик его носа и рот. — Просто сиди, пока вода не остынет, Вэй-сюн. Я не часто трачу деньги на молочные ванны, так что, извлеки из этого максимум удовольствия.

Краем глаза Вэй Усянь видит блаженного Сяо-Ю, получающего такое же лечение в ванне поменьше, за которым ухаживает пара хихикающих служанок, вооруженных мыльными губками.

— Не-сюн?

— Мм?

— ... Почему я должен принимать именно молочную ванну?

— Твоя кожа выглядит ужасно, — прямо говорит Не Хуайсан. — Я попросил А-Ён наполнить воду своей духовной энергией, прежде чем наливать молоко, так что, это должно принести пользу. И даже если этого не произойдёт, жемчужная пудра сделает это.

Вэй Усянь поднимает руку из воды и смотрит на прилипшую к ней блестящую пленку, уже наполовину впитавшуюся в его кожу вместе с молочным жиром. Его кожа действительно выглядит более гладкой, даже после менее чем пяти минут в ванне. Но пустая трата времени — молоко в воде и жемчужная пыль, смешанная с несколькими ложками лепестков жасмина — почти сводит его зубы, и ему приходится подавлять желание громко завопить, когда один из слуг выходит вперед, чтобы вымыть ему волосы.

— Одна хорошая жемчужина, выменянная у ювелира, могла бы нас прокормить в течение месяца в Курганах, — бормочет он вместо этого. — И иногда я думал, что если бы у меня был шанс продать свою душу демону, я бы обменял её на бутылку молока для А-Юаня.

Не Хуайсан закрывает глаза и вздыхает.

— Мир много задолжал тебе, Вэй-сюн, — говорит он, перегибаясь через бортик своей ванны и переплетая их руки в пространстве между ними. — Этот твой глупый друг поклялся довести дело до конца, так что, доверься мне ещё немного, хорошо?

— Значит, ты что-то задумал, — размышляет Вэй Усянь, прежде чем завизжать, как обиженная девица, когда слуга выливает ему на голову ведро горячей воды.

Ах, ну что ж. В любом случае, что плохого может выйти из ванны и красивого платья?

* * *

— Я беру свои слова обратно, — глухо говорит Усянь час спустя. – Не-сюн, что, во имя всего святого, ты делаешь?

Его провинившийся друг, минуту назад вышедший из ванны за пятьдесят таэлей и одетый в одно лишь полотенце на талии, только хихикает над ним.

— Что, по-твоему, я делаю?

— Похоже, тебе втирают духи в спину! — взрывается Вэй Усянь, хватаясь за края собственного полотенца и пытаясь прорваться к двери.

Хуайсан лежит на столе в центре комнаты, а слуги колотят его по спине и рукам и втирают ароматное масло в его плоть, и второй стол не мог бы быть более явно предназначен для него, если бы на нём даже была табличка с его именем.

— Отпусти меня! Я не буду этого делать!

 — А Сяо-Ю? — интересуется его сын, выглядывая из корзины и, прищурившись, рассматривает босые ступни Не Хуайсана. — Вэнь-шушу тоже?

И это, дико думает Вэй Усянь, наверное, десятая вещь за сегодняшний вечер, в которой нет никакого смысла. Потому что Вэнь Нин тоже здесь, в гримёрке Не Хуайсана, и он снова выглядит устрашающе живым, благодаря талисману очарования, который Лань Сичэнь, повязал ему на шею тем утром. У него даже есть свой собственный комплект праздничных мантий чёрных и темно-красных цветов со звенящими бусинами из оникса на верхней одежде, хотя, в настоящее момент, на нём только простой чёрный комплект нижнего белья.

— Ах, мастер Вэй, — кричит Вэнь Нин с явной виной в голосе, размахивая пузырьком с духами в направлении Вэй Усяня. — Знаешь, это для твоего же блага, ты же знаешь.

В итоге он оказывается лежащим на столе справа от Не-сюна, независимо от того, сколько он плачет по этому поводу, потому что Вэй Усянь так и не научился отказывать Вэнь Нину в чём-либо. Попытка сделать это только заставила бы его думать о Вэнь Цин, и бабушке Вэнь, и о четвёртом дядюшке, и о каждом из пятидесяти человек, кто разделял мягкую улыбку Вэнь Нина или форму его глаз — все они теперь ушли, кроме А-Юаня.

Но чем дольше Вэй Усянь лежит на мягком столе, тем больше он понимает, что руки его друга по-своему расслабляют. Лёгкие, сильные и нечеловечески быстрые, так что Вэй Усяню растирают конечности и наносят духи задолго до того, как слуги Хуайсан даже наполовину покончили с ним.

— На самом деле это совсем не плохо, — бормочет Усянь, почти усыплённый к тому времени, когда Вэнь Нин усаживает его в кресло, чтобы одна из служанок помассировала ему ноги. — Где ты был всё это время, Вэнь Нин? Я не видел ни твоей шкуры, ни твоего волоска, с тех пор, как ты и Лань Чжань прибыли.

— Мой талисман работает, только когда люди не знают, что я мертв, — застенчиво говорит Вэнь Нин. — Я имею в виду, это всё ещё актуально, но все здесь, кроме младших учеников, знали меня, когда я был ещё живой.

Это разумно, полагает Вэй Усянь. В конце концов, Вэнь Нин сам по себе был знатным молодым господином перед кампанией «Выстрел в Солнце», и сам Вэнь Жохань приложил руку к его воспитанию, так же, как и Вэнь Цин.

— Так где же ты тогда был? И с кем ты был?

— С лидером Ордена Лань. Я проводил с ним большую часть времени с тех пор, как Ханьгуан-цзюнь покинул Облачные Глубины этой весной, — говорит Вэнь Нин, успокаивая Вэй Усяня лёгким прикосновением к плечу, когда приходит другая служанка, чтобы уложить его волосы. — Ему было одиноко без второго господина Ланя, а А-Юань и остальные малыши были заняты тем, что устраивали разные пакости, какие только могли найти.

— Наш А-Юань? Ввязывается в неприятности?

— Он и Цзинъи ускользают после наступления темноты, чтобы повидаться со мной не реже двух раз в неделю, — смеётся его друг. — И тоже самое делают господин Оуян и дева Цин. С тех пор меня не оставляют в покое, да я и сам хожу пить чай с лидером Ланем почти каждый день.

Вэй Усянь чувствует, как его сердце наполняется радостью, при мысли о том, что у Вэнь Нина есть что-то своё, особенно в месте, которое однажды станет домом и для самого Вэй Усяня.

— Ты счастлив там? Я имею в виду Облачные Глубины, с А-Юанем и всеми остальными?

— Ну… Я скучаю по тебе, — признаётся Вэнь Нин. — И я скучаю по сестре. Но я ничего не могу сделать, чтобы увидеть её снова, а ты скоро приедешь в Гусу, не так ли?

Уши Вэй Усяня краснеют, хотя он не может понять, почему ему так странно слышать драгоценные планы, которые он строил с Лань Чжанем, упомянутые кем-то другим.

— Неужели… Неужели все уже знают, Вэнь Нин? Я ещё даже не сказал Цзян Чэну.

— Ну, Лань-цзунчжу, А-Юань и все остальные ученики тоже. А так как молодой господин Цзинь знает, глава Цзян должен. Он бы не стал хранить такое в секрете, не так ли?

— А как насчет остальной части клана?

— Второй господин Лань должен был получить одобрение Цзэу-цзюня для заключения контракта на строительство, и все слышали об этом, — сообщает ему Вэнь Нин. — Он строит новую кухню сбоку от цзинши и пристраивает вторую спальню. Может быть, даже ещё две спальни, на случай, если после Сяо-Ю появятся ещё дети.

— Может быть, две? — Вэй Усянь с радостью спал бы на полу цзинши, если бы это означало, что он мог остаться рядом с Лань Чжанем. Но добавление одной комнаты предоставило бы место только Лань Ю, и он очень сомневается, что его чжи примет меры для расширения дома, не убедившись, что он достаточно велик для всех троих. – Но…

— Ему также привезли двуспальную кровать из Цайи, и второй господин Лань сказал, что отправляет свою старую кровать в комнаты учеников, — замечает его друг. — Тогда ты будешь спать с ним в его спальне, не так ли? Значит, новая комната — для А-Ю, так что, вам всем троим должно быть комфортно.

— Лань Чжань купил нам двуспальную кровать? — спрашивает Вэй Усянь, морщась, когда остриё золотой булавки впивается в нежную кожу его головы. — Он… уже?

Вэнь Нин удивленно моргает.

— Господин Вэй, разве он не делил с тобой постель с тех пор, как прибыл в Пристань Лотоса? — Он улыбается, прежде чем подойти, чтобы вытащить гребень с лотосом из пухлых пальцев Сяо-Ю и спешит обратно, чтобы передать его служанке, которая складывает половину волос Вэй Усяня в двухъярусный пучок. — У него могла бы быть своя собственная комната, если бы он захотел, не так ли? Не говоря уже о том факте, что он спит здесь в твоей комнате. По крайней мере, Пристань Лотоса — твой собственный дом, и ты в нём хозяин. То, что ты делаешь там, никого не касается, но чтобы Ханьгуан-цзюнь оставался так близко к тебе и в Цинхэ…

— Он никогда бы не покинул А-Ю, — преданно говорит Вэй Усянь. — Когда он дал ему имя Лань — он стал отцом Сяо-Ю так же, как и я, потому что Лань Чжань предпочел бы умереть, чем нарушить обещание.

— Папа не умрет! —  Сяо-Ю причитает на другом конце комнаты, его большие глаза начинают слезиться, когда Не Цзунхуэй облачает его в крошечное красно-золотое платье, сверкающее настоящим жемчугом вдоль пояса. — Мама!

— О, нет, милый, нет! Твой папа — бессмертный заклинатель, мой ребёнок, и он всегда будет таким же сильным и прекрасным, как сейчас, даже когда ему исполнится сто лет!

— Обещать?

— Я обещаю.

Сяо-Ю кивает, очевидно удовлетворенный, и вырывается из хватки Не Цзунхуэя, как только тот заканчивает завязывать его пушистые волосы простым детским гуанем.

— Мама хорошенький, — выдыхает он, прижимая ладошки ко рту, похожему на бутон розы, в чистом благоговении, когда служанка вставляет гребень с лотосом в волосы Вэй Усяня, за которым следует солнечная золотая вспышка с десятью тонкими лучами, увенчанная десятью крошечными рубинами.

Два украшения почти подходят друг к другу, осознаёт Вэй Усянь, когда кто-то показывает ему его отражение в ручном зеркале. Рубины гнездятся в крошечных промежутках между лепестками лотоса, как капли росы, окаймляющие утренний лист, и если бы гребень не принадлежал ему, он никогда бы не смог сказать, что эти две части на самом деле не являются одним целым.

— А теперь булавки для фонарей, — призывает Не Хуайсан, бросаясь к нему в великолепном ансамбле белых, черных и темно-серых цветов — дань уважения железу, углю и серебру, торговля которыми поддерживала его Орден последние три с половиной века. – Быстрее! Быстрее! У нас мало времени.

В этот момент появляется А-Ён с ещё одной шкатулкой для драгоценностей, которую она вручает Вэнь Нину, прежде чем броситься прочь, стуча босыми ногами по полу, как барабанная дробь.

— Удачи, Вэй-цяньбэй! — кричит она через плечо, хотя Вэй Усянь с трудом может представить, что может потребовать удачи для простого банкета: тем более, что банкеты Не намного веселее, чем даже собрания в Пристани Лотоса, которые обычно заканчивались тем, что дядя Цзян вылавливал половину своих учеников из озера сеткой, и почти каждая пара ухаживающих учеников в резиденции ускользала прочь, чтобы поцеловаться на крыше над клановым причалом. Мысль об этом заставляет его щёки гореть, несмотря на то, что Вэй Усянь на самом деле никогда не целовался. Или целовал кого-нибудь ещё, если уж на то пошло, если не считать джентльменских поцелуев, что он запечатлел на руке старшей боевой сестры, когда однажды его убедили судить соревнование по плаванию, победительница которого должна была получить поцелуй от шисюна, которого она сочла бы самым красивым.

Он вспоминает, что в тот день он поцеловал руки пяти девочек, а шестую — в лоб, потому что девушка, которая хотела поцелуя от Цзян Чэна, была слишком робкой, чтобы просить его об этом.

— О! — восклицает он, вырвавшись из своих беспорядочных мыслей, когда Вэнь Нин снова подносит к нему зеркало — потому что булавки с фонарями сотворили чудеса. И Вэй Усянь сразу же решает, что эти две маленькие лампы-лотосы (каждая держит в сердце ещё один яркий рубин, так что, кажется, что они светятся сами по себе) являются самыми очаровательными украшениями, которые он когда-либо видел. — О, Не-сюн, я не могу взять это!

— Кто сказал, что я отдаю их тебе? — Не Хуайсан фыркает. — Я не состою из денег, Вэй Усянь, даже если мне нравится, время от времени, ходить по магазинам. Теперь кто-нибудь поторопитесь и принесите краску, а потом мы разберёмся с его одеждой.

Процесс нанесения макияжа несколько разочаровывает, потому что он снова краснеет от перспективы его нанесения и потому, что это занимает на добрых полчаса дольше, чем он предполагал. Сначала служанки натираю ему лицо какой-то мазью и покрывают веки двойным слоем, смешанным с измельченным в пыль золотым листом, и сбрызнутым жасминовой водой; затем они смазывают оба уголка его глаз румянами, по обычаю придворных дам; и после этого покрывают его глаза жидкой черной пастой, которая, кажется, сделана из древесного угля — чтобы выявить всю силу взгляда лидера Ордена, — говорит Не-сюн, хотя это просто звучит как большая чушь.

Но затем служанки приносят горшок сладко пахнущих румян для его губ, и именно тогда Вэй Усянь, наконец, пытается встать со стула, но его останавливает Вэнь Нин, который усаживает Усяня обратно на стул, а затем сам тянется за румянами.

— Вэнь Нин! — Вэй Усянь ахает, чувствуя себя преданным. — Мне не нужны румяна для губ! Положи это на место!

— Я ношу это, — восклицает Не Хуайсан. — Это действительно не так уж плохо, Вэй-сюн. Если тебе это не нравится, когда мы закончим надевать твою мантию, ты сможешь её стереть.

Итак, румяна наносят сначала на его губы, следом — пятном, смешанным с измельченным сусальным золотом, на яблоки его щёк, потом кто-то находит кисть с тонким наконечником, чтобы затемнить родинку на его подбородке.

— Это мучения, — дуется Вэй Усянь, слегка утешенный мягким весом Сяо-Юя на его коленях, когда Не Цзунхуэй кладёт немного сусального золота ему в рот. – Теперь всё?

— Нет, господин Вэй. Пожалуйста, подождите.

Но, в конце концов, Не-сюн позволяет Усяню встать и ведет его к новенькому комоду, прежде чем вытащить три комплекта одежды красного, черного и золотого цветов. Вэй Усянь чуть не прикусывает язык при виде них, вспоминая мантии, которые Цзэу-цзюнь носил на охоте на горе Байфэн — мантии, на которых было «больше серебра, чем ткани», и, почти наверняка, они были одним из множества подарков от Чифэн-цзюня — и содрогается от осознания того, что Не Хуайсан собирается отправить его на банкет носить на себе небольшое состояние, потому что даже Лань Чжань, вероятно, не стал бы тратить столько, сколько Не-сюн, кажется, потратил на все эти драгоценности и одежду.

Внутренний халат (который Вэнь Нин и другие накидывают поверх его нижнего белья, вместо того, чтобы позволить ему прилегать непосредственно к коже) выглядит так, как будто он сшит из самого ночного неба. Он расшит золотыми облаками и цветами лотоса, как внутренняя одежда, которую Хуайсан дал ему, когда он только-только прибыл в Цинхэ. Затем ему подают киноварный средний слой, отделанный блестящими лентами.

— Никто не увидит ничего, кроме лент, — уверяет его Хуайсан, хотя Вэй Усянь слишком потрясён, чтобы обращать на это внимание. — За исключением рукавов, я думаю, но цвет как раз такой, чтобы верхняя одежда выглядывала прямо под лампами. А теперь вот, надень последнее.

«О, ради всего святого», — думает Вэй Усянь, наполовину обезумев, когда в зеркале, наконец, складывается готовая картина; потому что внешняя мантия выполнена из богатой красной парчи с потайными вставками на рукава, чтобы расправить плечи, и золотыми цветами сливы, нашитыми на каждом дюйме, и тяжелый шлейф тянется за ним на добрых три фута даже после того, как Вэнь Нин закрывает для него створку.

— Кто-нибудь, принесите веер, — слышит он голос Не-сюна, как раз перед тем, как слуга прикрепляет веер туаньшань с золотыми и малиновыми кистями к петле на его поясе. — И маска.

Усянь понимает, что с трудом узнаёт себя, когда кто-то привязывает полумаску из крученого металла к другой стороне его пояса. Его лицо выглядит полнее, моложе и радостнее, чем с тех пор, как он был ребёнком, и достаточно красивым, чтобы соперничать даже с Лань Чжанем и Цзэу-цзюнем в их самых прекрасных проявлениях; а потом он, наконец, понимает, что напоминают ему эти одежды, и почему Не-сюн, должно быть, так тщательно подбирал их для него.

В конце концов, Вэй Усянь никогда не станет женихом, если проживет десять тысяч лет, а Не-сюн знает лучше, чем кто-либо другой, как сильно он мечтал о браке и любви в молодости, даже если они оба никогда не говорили об этом с тех пор.

Но от вида самого себя в свадебном наряде у него уже захватывает дух, будь то только на вечер или нет, и его сердце начинает трепетать в груди, когда Вэнь Нин наклоняется, чтобы надеть пару красных туфель на его ноги.

— Спасибо, — шепчет он, очарованный зрелищем сияющего бессмертного в зеркале, двигающего губами в такт его словам. — Спасибо, Не-сюн. Это прекрасно.

И затем — хотя он едва ли может сказать почему — звук его сердцебиения приобретает новый темп, новый ритм, и всё, о чём он может думать по дороге в банкетный зал, это Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань.

http://tl.rulate.ru/book/123067/5160681