Готовый перевод Зов Бездны: Глава 7 — Бессилие и глупость

Глава 7: Бессилие и глупость.

Спустя три месяца.

Белые коридоры. Лихо мигающие потолочные светильники, свисающие и болтающиеся под аккомпанемент грохочущих о клетчато-серую плитку тележки пациента.

Ярко-ярко жёлтый свет солнца, бившего лучами из просторно-высоких окон, сменялся на полную темноту, приходящую вместе багрово-чёрными тучами с той же частотой, с коей шатались потолочные светочи, а колёса — бились о потрескавшуюся плитку.

Дирижёр сия композиции — юный и неопытный медбрат, тянущий вперёд на себе груз 30-кг из столь же молодого пациента, обрезанного почти что ровно пополам на уровне лишь чуть ниже пупка.

Тот, словно то будь Шут, смеялся аки похмельный цветок, лишённый стебля; да приговаривал про себя, одновременно смеясь, и досаждая медбрата своими колкостями в его личный адрес, словно читая мысли того; да разговаривал куда-то в даль, держа в левой руке штатив с камерой в навершии, снимавшую как его самого, так и медбрата, так и мимо-прохожих-людей, которые выглядели на трансляции, как трижды смазанные силуэты-призраки.

Трансляция вновь прервалась — вероятно, из-за плохой связи ввиду быстро сменявшейся обстановки и скорости «поездки» — экспресс-экскурсии по больнице.

Шут начал новую:

— Привет! — он привычно помахал.

— Да-да, ты! — он ткнул правым указательным пальцем в экран.

— Я обращаюсь к тебе — по ту сторону экрана!

Он чуть приподнял камеру, пытаясь ненароком не задеть потолка, и продолжил:

— Как ты прекрасно видишь, меня везут по этим чёртовым бесконечным коридорам этой «престижной» — хать-пфу, — он вновь обратил камеру ближе к себе, — больницы, и…

*Столкновение*

Камера — зашаталась, штатив — затрясся.

Послышалось тихое и нервное «и-извините».

— ЭЙ! Можно поаккуратнее, идиот! Ты, лять, не картошку везёшь!

Каждый спешил по делам — никто и не соизволил обратить недовольный взгляд на этих двоих дольше, чем на пару мгновений. Больница жила своим «наилучшим» днём.

Трансляция, на благо Шута, не остановилась, и из-за столкновения камера была слишком близко к Шуту, и теперь снимала его синюшные синяки под красными глазами.

*Тяжёлый и судорожный вздох медбрата*

— …Совсем совесть потеряли… — приговаривал, бурча, Шут, было поправляя камеру.

Но…

— НУ ВОТ! Настрой испортил! — Шут положил штатив с камерой себе на выпирающие рёбра.

Вновь послышалось тихое и нервное «и-извините».

— Да что ж такое-то… ха-а-а… — уже вздыхал Шут.

— Как теперь быть-то… — качал головой, потирая и надавливая незанятой рукой виски.

***

За эти три месяца многое изменилось, — самое главное: все забыли про тот случай в больнице, ставший некогда самым медийно-освещаемым за всю историю схожих инцидентов, связанных с медициной.

Но, будто бы, «то ли люди не те», или «эпоха слишком современная и богатая на инфоповоды», — в любом случае тема исчерпала себя.

Можно долго предполагать и измышлять на тему того, что «если этот бурлящий котёл своевременно бы исполнился за счёт трагической истории инвалида, то люди не забыли бы и активно обсуждали не три месяца, но полгода, а то и девять месяцев», но так мы этого точно и не узнаем, ибо — тишина.

Ни хакеры, ни совет директоров.

Ни медсёстры, ни медбратья.

Никто.

Сплошная тишина.

Будто бы была избрана наилучшая стратегия для выхода сухим из «тёмных вод» этой катастрофы, — директора наказали: «молчать и терпеть».

Персонал послушался.

Все послушались.

И…

Пациент…

Не. Послушался.

Ему ой как не нравилась эта тишь да гладь.

Он не желал спокойствия и «покоя».

Он желал реванша. Желал мнимой победы.

Пусть и иллюзорной.

Пусть и номинальной.

Но желал… тщетно.

Всё, чего он в итоге добился своими попытками «взбудоражить» остро-ровную гладь «океана», так это — закрепить над собой статус «ментально нездорового инвалида» не только среди персонала больницы, но ещё и среди некоторой части населения, — в какой-то момент его «цифры» стали не одинарными, и даже не двузначными, но… чуть позже сотни, а потом и… тысячи.

В общем, его персона кого-то забавляла, кого-то огорчала, кого-то раздражала.

Каждый нашёл свой уникальный отклик на его возгласы то ли о помощи, то ли о «вызове» — что бы это ни значило. Ему не удалось подать свой голос, хотя кричал он очень громко.

…Но кричал он… забыв человеческий язык. Увы.

***

«Я понимал тщетность этой затеи, ибо видел, что творилось вокруг, и чувствовал общую атмосферу вокруг себя, и чуточку даже удавалось что-то расслышать из других мест — будь то телевизор, разные там передачи новостные… Да… Я прекрасно понимал. Но не хотел, как мне кажется, сдаваться».

«Это я сейчас измышляю об этом спокойно, но в те отчаянные мгновения, исполненные столь же отчаянными окриками и спонтанными и судорожными действиями, я метался из одного угла в другой, не зная, что такое вообще так называемый угол и как он выглядит».

«И каждый чёртов день я тогда начинал с пробуждения от вечно повторяющегося сна, где я, замотанный в смирительную болоньевую ленту, словно мумия, точно также метался из одного угла в другой, задыхаясь».

«Сначала в этих снах пространства было предостаточно, но с каждым разом я во снах задыхался всё сильнее, затягиваемый лентой всё крепче и надёжнее, безнадёжный в своих мольбах».

«Честно, даже сейчас я не особо могу вспомнить, что именно чувствовал, помимо удушения и потери всякой надежды. Очевидно, я молил, но к чему и к кому?»

«Отвечу чуть позже».

***

Голоса.

Голоса во тьме.

Говорили прямо.

Без оглядки.

Ведь здесь все свои.

Здесь нет чужих.

Все следуют одной цели.

Цели «Открыть чёрные врата».

Было темно.

Стулья.

Высокие спинки стульев.

Острые спинки и острые подлокотники.

Каменные изваяния.

Статуи.

Символы былого величия.

И знак древнего знамения.

Знамения, развевающегося на ветру времён.

Здесь все свои.

Потому нет причин скрывать.

Скрывать тот факт, что «Чёрные врата» — это иное космическое пространство, — его изнанка, о существовании которой догадываются многие, но предназначение которой известно очень малому контингенту, в число которого в том числе входят Служители Бездны, — так называемые Пророки Конца.

На самом деле, у них всего несколько имён, ведь их пик известности пришёл лишь однажды, и ушёл точно также, как и пришёл, — мгновенно и неожиданно.

Свидетели их существования уже давным-давно сгинули, как и они сами, во тьму, из которой долгое время только лишь и могли, что вздевать коротенькие нити, — настоящий позор.

А ведь когда-то они вершили судьбы, — вершили сам космос.

Настоящий позор.

И вправду.

Но, впрочем, время всё шло, и теперь у них достаточно нитей, чтобы рискнуть и потратить их на управление очень важной марионеткой, — той, действиями которой они воссоздадут условия для Второго их Пришествия, — них самих, Пророков Конца, — них самих, Служителей Бездны.

И вот тогда же они и смогут отворить Чёрные Врата, а с их отворением — смогут сбежать от туда, куда сами сбежали в тот миг, когда на них ополчились все «игроки верховной арены», — так они называют тех всесильных существ, коим не понравилось само их существование.

Воистину позор — сбежать дважды туда и оттуда, куда сами же и прибежали, затворившись там, оное место сами же и отворили. Идиотизм.

Настоящий позор и идиотизм.

Но они его смоют.

И нынешняя марионетка в этом им поможет — определённо поможет, ведь они потратили на управление нею драгоценные нити, кои пряли долгие тысячелетия в этой тьме.

Они всё поставили на кон.

Взыграет ли их ставка?

Мир узнает об этом в самое ближайшее время.

А если нет — то и нынешние всесильные существа когда-нибудь испарятся, и единственными подобного рода существами останутся они сами — Пророки.

Иронично, не правда ли?

Дураки, но волею судьбы останутся в безвестности — никто про них более и не узнает.

А даже если они покажутся через десяток тысяч лет, то про них уже и некому будет вспомнить.

Ирония космоса — самая смешная и самая пугающая.

Но, впрочем, это лишь гипотетические ситуации, кои сейчас и нельзя рассматривать, — лишь посмеяться, ведь Пророки уже поставили абсолютно всё на кон, и даже если им вновь придётся прясть нити долгие тысячелетия в этой тьме, то может и случиться так, что мир изменится настолько сильно, что их прежние техники манипуляций тканью пространства, реальности и сознания, уже не возымеют столь прежнего, оглушительного успеха.

Иронично, не правда ли?

Но, впрочем, Служителям Бездны не до смеха — они на вряд ли захотят прясть новые нити очередное тысячелетие.

И потому, чтобы подобного не повторилось вынуждено, ведь изнутри они не могут отворить Чёрные Врата, они в действительности поставили всё на кон, и применили самую запретную и гнусную технику манипуляции из когда-либо существовавших, — они не дадут и шанса на восстановление сознания «Куклы», — их нынешней и их единственной жертвы в данный момент, — юнца, кои погряз во тьме собственной души, коя застила всё её пространство в результате внешних потрясений, кои сковали его руки и ноги, — истинная человечья трагедия, — воистину питательный ресурс для Служителей Бездны, — воистину встреча судеб — встреча одинаково обречённых существ — человека и кукловодов, — одинаково беспомощных в своей изначальной сути.

Так какую же технику они используют или уже использовали на нём?

…Расскажут сами кукловоды — Пророки Конца.

Но… чуть позже…

***

«Многотысячные голоса, доносящиеся будто бы из темноты в последнее время перед отправкой из больницы поутихли, но в те мгновения тишины и безнадёги, длящиеся словно вечность, моё сознание всё туманилось волокной пыли, кою дуло из тех мест, кои я не мог осознать своим человеческим разумом — я это знал, ибо пыль эта — не здешняя, и, тем более, не Земная явно, — я это знал, ибо на ней это было написано чёрным-побелу настолько явно, что это нельзя было отрицать или игнорировать».

«Это были сущие мгновения, но по их прошествии мне становилось настолько плохо, что даже если бы я не потерял ног — я бы не смог натурально ходить, ибо меня шатало бы из стороны в сторону, — нет… я сразу же упал бы, подкосившись и провалившись в кому, — это ощущалось отчётливо, и всё, что мне оставалось — так это оставаться в сознании и бороться изо всех сил — это единственное, что у меня хорошо получалось в этом немощном физическом состоянии».

«Но за одной бурей пыли пришла другая, с иной пылью — другого сорта, более ядовитого и опасного. Я смог и эту бурю пережить, но она меня подкосила ещё сильнее, и бодрствовать я мог лишь три с половиной часа в сутки».

«Через ещё мгновения — пришла третья буря, точно также с иной пылью, другого сорта, ещё более экзотического и дикого. Если раньше я мог отчётливо ощущать, что это — буря пыли, то в этот раз я не сразу осознал, что это вообще пыль — я думал, что на меня и на весь окружавший меня мир — на эту больницу, на город, на телестудию, новостные передачи которой я краем глаза смотрел, пока меня возили по больнице, напала страшнейшая напасть — будто бы Бог разгневался, будто бы апокалипсис 72-х демонов Ада вознёсся в Земной мир.

И если предыдущие две бури пыли ощущались так, будто бы они целенаправленно атакуют мой разум — мой мозг, то в третий раз пыль витала в моей палате, во всей больнице — от неё задыхались люди, жалуясь на то ли плохое кондиционирование, то ли на плохую погоду, то на ещё что-нибудь, но только не на бурю пыли, — это меня вывело из себя, и я начал орать, что буря пыли, мол, уничтожает вас, а вы вините в своём плохом самочувствии всё, что угодно, но не пыль, витающую в воздухе.

Меня назвали после этого ослом, а моя популярность в сети возросла, меня стали узнавать в этой же больнице — новые пациенты, некоторые из которых специально ложились сюда, а не в другие десятки госпиталей в городе, подходили ко мне и пародировали меня, копируя мою интонацию из роликов и трансляций в интернете».

«Но даже после этого я не замолчал, и даже наоборот стал активнее в своих криках и мольбах прекратить этот ужас и изничтожить эту пыль. Я обращался к президенту родной страны, президентам и министрам других стран, к сообществу иллюминатов, к всеведущим провидцам Майя, к Фараонам и председателям Морской палаты древнего, затонувшего царства… Ведь я видел, что мой медбрат, который возил меня — ещё сильнее сопливил, а его слюна ещё обильнее капала на ручки моей коляски. Я беспокоился за него.

Но и не только за него… Несменяемая, главная телеведущая телеканала, который постоянно показывали в этой больнице, точно также чихала, а её глаза были ужасно красного оттенка — мне становилось страшно.

Я ощущал, что все сошли с ума. Все смеялись надо мной. Но моя популярность росла сильнее, чем кого бы то ни было на этой планете — больше, чем у учёных, актёров, звёзд и моделей, хотя я всего-навсего был инвалидом, судьба которого предрешена. У меня были все основания полагать, что все сошли с ума. Глаза у всех были красные. У всех из носов и ртов текли сопли и слюни — иногда даже с красноватыми жилками, но все смеялись и одновременно любили меня, не замечая, что умирают прямо у меня на глазах.

Если раньше я орал на всех, ненавидел всех, презирал всех, завидовал всем, у кого было больше одной полноценной ноги, то теперь мне было искренне их всех жаль. Я беспокоился за их судьбы. Мне было ужасно страшно. Досмерти страшно».

«И лишь потом я осознал, что всё это — была моя вина».

«Я — главная и единственная причина наступившего апокалипсиса, погубившего мою родную планету — планету Земля».

http://tl.rulate.ru/book/103144/6239880