Готовый перевод Stone Thrown into the Lake / Камень, брошенный в озеро: Глава 3.2. Сидис Мюрка (2)

Перевод: Astarmina

Ивор Адела никогда в жизни не была хрупкой, плаксивой принцессой, ни в настоящем, ни в прошлом. Она была просто человеком, который не умел общаться с другими людьми не лучше, чем пятнадцатилетний ребёнок. Человеком? Даже нельзя с уверенностью сказать, что она по-настоящему жила как человек.

«Почему ему неудобно? Почему он не хочет больше получать?»

Глупая сестра размышляла всю ночь. Она не могла пойти против воли Дюрана. Но с другой стороны, у Ивор было так много всего, что она хотела дать ему.

Хорошая еда, хорошая одежда, хорошее жилище — она хотела, чтобы всё, к чему он прикасался, было лучшим, что она могла дать. Она хотела без остатка отдать всё, что не могла дать ему раньше. Это казалось естественным.

Все вещи, о которых Дюран беспокоился, достоин ли он их, для Ивор были недостаточными. Нужно дать больше. Лучше и больше.

Но погружённая в размышления, она вдруг поняла. Именно из-за таких мыслей в прошлом она стала наложницей короля. Чтобы дать Дюрану Крейгу лучшее из того, что могла дать Ивор Адела.

Страну. Статус. Честь. Богатство. Чтобы дать ему эти вещи, о которых он мог даже не мечтать. Ивор только сейчас поняла. Каков результат, когда она навязывает то, чего он не хочет и в чём не нуждается, основываясь только на своих собственных суждениях. И она также поняла, что даже любовь, если он в ней не нуждается, была просто бременем.

Казалось, небо рухнуло. Для Ивор её любовь к нему была истиной, существовавшей с самого сотворения мира. Она знала, что жива благодаря Дюрану. Любовь к нему заставляла её жить. Даже вернувшись в прошлое, она лишь узнала, что он не любит её, но в основе своей не изменилась.

«Моя любовь была неправильной, поэтому я должна любить по-другому. Я не знала, что ему было трудно, поэтому должна скорее компенсировать это. Я должна правильно выразить свою любовь, чтобы он знал, что я люблю его».

Где же в этом его воля?

Ивор вскочила и побежала. Действительно ли он нуждается в её любви? Может быть, ему просто неловко? Когда она думала только о том, чтобы любить его и давать ему хорошие вещи, она не понимала.

Она думала, что если он оттолкнёт её, она будет умолять, но заставит его понять, что любит его. Она никогда не думала, что сама любовь может быть бременем.

Голодному нужен хлеб, а бедному — золотые монеты. А любовь? Считает ли её Дю, что любой, кто его любит, хорош, потому что он одинок, голоден и беден?

Она поспешила к гостевому домику. Не обращая внимания на то, что была в ночной рубашке, она постучала в дверь его комнаты. Она не знала, дышала ли она, пока он не открыл дверь. Увидев её, Дюран нахмурился в замешательстве.

— Что...

Прежде чем он смог закончить, она схватила его и спросила:

— Дю. Тебе не нравится, что я тебя люблю?

Ивор, умоляя его, выглядела настолько нестабильно, что даже Дюран почувствовал, как его сердце ёкнуло. Она была похожа на свечу на ночной реке. Даже от лёгкого ветра пламя легко колеблется, и если оно погаснет, его нельзя будет снова зажечь, и свеча просто утонет в реке.

— Нет.

Дюран растерянно ответил. Это слово «любовь» было для него действительно незнакомым. Каждый раз, когда он слышал его, оно щекотало его уши и вызывало головокружение. Оно было таким смущающим и неловким, что он не хотел произносить его.

Но неприятно ли это? Нет, не неприятно. Скорее... Он не мог произнести свои чувства из-за смущения.

— Тебе неудобно?

Ивор спросила снова. Неудобно? В какой-то степени да. Неудобно, потому что нет способа отплатить, неудобно из-за страха, что однажды это исчезнет, и неудобно, потому что он боится раствориться в этом и не смочь жить без этого.

Когда Дюран промолчал, Ивор снова спросила:

— То, что я люблю тебя... — она выдохнула. Слова продолжились, как вдох: — Тебе это не нужно?

Дюран не до конца понимал смысл этого вопроса. Но он знал, что это вопрос, который мог положить конец всему, как он и боялся.

Нужно. Конечно, нужно. Хорошая еда или жилище не имели значения. Даже если бы он вернулся в столицу и заперся в своей прежней комнате, это просто добавило бы ещё одну причину ненавидеть мир.

Но имя, впервые произнесённое с любовью, слова «я люблю тебя», заботливые руки и тепло, доходящее с любовью, — если бы всё это внезапно исчезло, как бы он с этим справился?

— Нет.

Не в силах сказать, что это нужно ему, что он хочет, чтобы его любили, что не хочет это потерять, Дюран снова ответил тем же словом:

— Нет.

Ивор внимательно изучала его лицо. Она словно боялась, что где-то на нём написана ложь. Ни на пепельно-золотых волосах, ни в фиолетово-синих глазах, так похожих на её собственные, таких слов не было. Успокоившись, Ивор улыбнулась вместо того, чтобы заплакать.

— Дю. Я действительно люблю тебя. Только это составляет всю суть человека по имени Ивор Адела. Я хочу жить для тебя. Дю, мой любимый брат. Но даже в этом я буду поступать так, как ты хочешь.

Она, никогда не испытывавшая голода, не знала мук голодающего. Она не знала, что для голодного может значить один кусок хлеба. Она не осознавала, что золотая монета может сделать для нуждающегося.

Единственное, что она знала, — это как ощущается одиночество. Но у неё был Дюран. Ей даже не нужно было говорить «я люблю тебя». Она была счастлива просто знать, что он существует. В итоге она не знала, что значат эти слова для одинокого человека, который никогда не был любим.

Конечно, любовь, не уважающая волю другого человека, — это не что иное, как самонадеянность. Для того, кто не хочет её, даже любовь может быть бременем. Но если применить это к Дюрану, Ивор в чём-то была права, а в чём-то ошибалась. Разочарование приходит из-за ожиданий.

Даже ненависть Дюрана в прошлом происходила из желания любить её. После долгих ожиданий, разочарований, новых ожиданий и новых разочарований она в конце концов выросла в ненависть.

— Благодаря тебе я не была одинока, — Ивор снова заговорила. — Хотя я всегда была одна, и даже будучи одинокой, я не знала, что такое одиночество, ты взял меня за руку. У меня был ты.

Дюрану показалось, что она говорит о нём самом. Он был моложе её, когда они встретились в детстве, и у него не осталось чётких воспоминаний. Красивая сестра, похожая на принцессу, жила в замке у озера. Брат и сестра взялись за руки и позвали друг друга по имени. Вот и вся история.

Он постоянно напоминал себе, что это воспоминание на самом деле ничего не значит, что это просто незначительная история. Не надо ожидать. Не жди. Это, по сути, означало, что если он не будет так думать, то начнёт надеяться.

В конце концов, даже для этого юного мальчика сестра, которую он мельком встретил, была единственным человеком, который давал ему надежду. Его единственная сестра, которая не оттолкнула руку, которую он взял.

— Но я была глупа и оставила тебя одного, даже не сказав, что люблю тебя. Не зная, как ты живёшь, я думала, что достаточно просто любить тебя в одиночестве. А теперь я снова сужу тебя по своему усмотрению, пытаюсь любить тебя по-своему, так глупо делая то, что я считаю хорошим и правильным...

Он не мог не понять, что она искренне любит его. Почему ты меня любишь? Я не могу в это поверить. Сомнения, которые сидели в нём, словно шипы, наконец-то утихли. Чувство, которому трудно было дать название, вскипело, и Дюран впервые с того далёкого детства сам протянул руку и взял её.

— ...Уже поздно. Что ты делаешь, гуляя ночью без свечи?

После того, как он это сказал, он заметил, что она выглядела ужасно, с царапинами от камней и ветвей. Но Ивор не заботилась ни о своём виде, ни о царапинах на коже.

«Дю беспокоится обо мне».

Только это имело для неё значение сейчас.

— Дю, можно я посмотрю, как ты заснёшь, прежде чем уйти? — она спросила с надеждой в голосе.

Дети из благородных семей с самого раннего возраста не спят вместе с другими. Они даже не делят спальни. Но сестра, наблюдающая за тем, как её маленький брат засыпает, — это не так уж и необычно. Для Ивор, умершей в двадцать девять, пятнадцатилетний Дюран всё ещё был маленьким ребёнком.

Но для пятнадцатилетнего мальчика восемнадцатилетняя сестра, которая была всего на три года старше его, не казалась такой. Дюран в недоумении оттолкнул её. Одна мысль об этом вызывала у него жар на лице.

— Уходи скорее.

Ивор бросила тоскливый взгляд на комнату. Дюран не мог не посмотреть на тёмную улицу.

— ...Я провожу тебя.

От этих слов Ивор Адела почувствовала себя настолько счастливой, что хотела плакать.

***

— Жиарк. Как долго, по-твоему, я буду болеть?

Сидис спросил со скучающим видом. В отличие от чрезмерно непринуждённого тона, его манеры были безупречны, он сидел на подоконнике с прямой осанкой.

«Какое имеет значение, насколько элегантны ваши движения, если вы сидите в таком месте?» — Жиарк не стал озвучивать эту мысль. Всё равно принц не послушает.

— Не знаю.

— До тех пор, пока всё не закончится, разве не так? — Жиарк откровенно иронизировал.

Он по-прежнему придерживался позиции: почему бы просто не встретиться с ней, почему бы не встретиться со всеми претендентками? Сидис молча смотрел на него. Жиарк, уязвлённый собственным сарказмом, добавил:

— Тот факт, что одна сторона так стремится встретиться с вами, разве не означает, что битва уже выиграна?

— А как обстоят дела у Дюнмелей?

— Откуда мне знать.

— ...Ты действительно хороший друг.

«Это значит, что как подчинённый я бесполезен,» — Жиарк пожал плечами.

Сидис Мюрка всегда нечётко разделял друзей и подчинённых. Для него, с момента рождения никого, кроме своих родителей, не ставившего выше себя, различие между друзьями и подчинёнными было по сути бессмысленным.

Наконец Жиарк ответил:

— Никакой особой праздничной атмосферы нет.

***

Ивор Адела может любить Дюрана Крейга. Рука, которую он первым протянул к ней прошлой ночью, была для неё как разрешение. Она может любить его. Её любовь не является ненужной для него. Он не ненавидит её. Таким образом, Ивор Адела могла жить. Потому что её жизнь не отвергала её.

Ивор поняла, что важно не то, что она может дать, а то, что хочет и в чём нуждается Дюран. Это было очень трудно.

Дюран сказал, что её любовь не ненужна для него и что он не ненавидит её, но не ответил, что ему не неудобно. Он также сказал, что не хочет больше получать. Ивор должна была понять, почему.

Она злилась на свою тупость. Даже когда гувернёры давали ей невыполнимые задания и били её, когда она не могла их выполнить, у неё не было таких мыслей.

В конце концов, после долгих размышлений, Ивор подумала, что, возможно, задета его гордость. Поскольку она считала, что всё это — вещи, которые она должна была дать ему, ей трудно было прийти даже к такому выводу.

«Даже когда он получает от того, кто должен давать ему всё, его гордость задета. Значит, мой Дю — ребёнок с сильной гордостью».

Сестра, которая даже не знала характер своего любимого брата, так думала. Она бережно записала эту мысль в своём сердце, которое было как чистый лист бумаги, на котором было написано только «я люблю».

— Я слышала, вы нашли его.

Госпожа Харрис вошла в комнату. Немного за тридцать, она была гувернанткой Ивор, а также её дальней родственницей. Семья Харрис не имела особого титула, но их родословная восходила к благородному дому Бунт. По крайней мере, так считала сама госпожа и отец Ивор, который выбрал её гувернанткой.

Поэтому, хотя у Ивор было много учителей, именно госпожа Харрис всегда была рядом с ней, отвечая за её образование и «управление». Она также была исполнителем всех наказаний для юной Ивор Аделы.

Сегодня в её руке тоже была тонкая указка. Возможно, она собиралась наказать Ивор за то, что та прекратила уроки и отвергла весь установленный распорядок.

Ивор почувствовала, будто вернулась в прошлое. Вернувшись, она обнаружила, что всё было не так, как она помнила. Лица членов семьи Сериум, их сердца были другими.

Но только госпожа Харрис оставалась точно такой, как в её воспоминаниях. Она всё ещё смотрела на нее свысока с холодным лицом. Ивор, которая думала, что, возможно, даже в ней она найдёт фрагменты чувств, которые не замечала раньше, почувствовала облегчение.

— Да, это так.

Ивор ответила, не предлагая ей сесть. Госпожа Харрис демонстративно нахмурилась. В то время это было немыслимо. Ивор Адела была очень прилежной ученицей. Она только училась и принимала то, чему её учили, не умея делать ничего другого. Естественно, указка в руке госпожи Харрис, которая ожидала, что Ивор объяснится или извинится, согнулась.

Однако Ивор Адела, которая жила как королева, была женщиной, которая могла спокойно наслаждаться обедом, заставляя людей стоять перед ней. Она не видела необходимости возвращаться к своему давно ушедшему старому «я». Зачем ей снова становиться ученицей, напрягающей щёки под ударами гувернантки?

Губы госпожи Харрис слегка задрожали. Хотя это промелькнуло и исчезло, Ивор сразу поняла. Глаза госпожи Харрис смотрели не просто как на недостаточную ученицу. Это было нечто более глубокое, близкое к ненависти.

Вспоминая, она поняла, что госпожа Харрис не любила ее с самого детства. Скорее, было правильнее сказать, что она ненавидела её. За малейшие ошибки Ивор получала удары розгой по голеням или запястьям. Госпожа Харрис холодно сказала:

— Вы наконец решили избавиться от своей лени? Последнее время вы постоянно откладывали уроки. Праздность ведёт душу по пути развращения. Только усердное обучение и неустанное старание позволяют грешной душе обрести спасение, Ивор.

Ивор спокойно выслушала и ответила:

— Конечно, это так.

Прерывать других — невежливо. Это то, что госпожа Харрис всегда подчёркивала. Поэтому юная Ивор должна была полностью принимать все злобные слова и упрёки, которые она произносила.

Ивор продолжила нейтральным тоном.

— Теперь это не имело значения.

Для неё ненависть госпожи Харрис значила меньше, чем одно нахмуренное лицо Дюрана.

— Поэтому я хочу возобновить уроки.

— Поскольку утро уже прошло, я скажу, чтобы всё было готово к следующему уроку.

Госпожа Харрис немедленно ответила. Это звучало так, будто каждая минута была драгоценной. В восемнадцать лет, даже подходя к концу своего образования, Ивор всё ещё проводила целые дни, изучая всевозможные разнообразные предметы.

«Что я изучала в то время?» — вспоминая содержание уроков, она почти рассмеялась. От рассвета до заката, помимо времени, когда она работала как леди замка, у неё не было свободного времени, так много знаний она должна была вложить в свою голову.

Насколько это было полезно? Даже живя в качестве королевы, она не так часто использовала то, чему научилась. Конечно, это также потому, что она не была королевой, которая должна служить примером для всех граждан.

Когда Ивор улыбнулась, госпожа Харрис нахмурилась. Ивор никогда не улыбалась в её присутствии. Она была такой по своей природе, но госпожа Харрис также учила, что девочке не следует слишком много улыбаться. Ей не нравилось видеть ее улыбку. Ивор ответила:

— Нет, отныне я буду посещать только послеобеденные уроки.

— Вы имеете в виду от полудня до рассвета, не так ли?

— Я имею в виду до заката.

— Это слишком мало! — госпожа Харрис строго сказала. — Развлечения ведут к развращению! Отдых делает человека ленивым, а удовольствия в конечном итоге приводят к греху. Ивор, особенно вы должны без передышки оттачивать свои навыки.

В этом «особенно вы» Ивор снова прочла ненависть, направленную на неё. Это тоже было что-то, чего она не могла понять в прошлом. Такое отношение госпожи Харрис было настолько привычным для неё, что у неё не было причин задумываться, почему это так.

— Я хочу, чтобы мой брат присоединился к урокам, — Ивор ответила, дождавшись, пока госпожа Харрис закончит, но не отвечая на её слова.

— Этот человек?

Госпожа Харрис нахмурилась. Ивор сузила глаза. Хотя обращение к ней по имени можно было считать привилегией учителя, Дюран не был её учеником. Госпожа Харрис должна была обращаться к нему как к «молодому лорду Сользмия».

— Да, — Ивор ответила и сделала глоток чая.

Госпожа Харрис, всё ещё стоявшая, нахмурилась от обиды. Готовая выразить своё недовольство невежливостью, она остановилась, когда Ивор заговорила:

— Госпожа Харрис, почему вы так называете Дю?

Поскольку это действительно не соответствовало этикету, госпожа Харрис не могла упрекнуть Ивор в невежливости и закрыла рот.

— Это потому... что я была взволнована, — вместо этого она ответила так. — Понимаю. Я всегда внимательно слежу за вашими уроками этикета.

Когда Ивор сказала это, госпожа Харрис опустила поднятые брови. Она считала, что Ивор не осмелится сказать ей ничего больше. Слова «я всегда внимательно слежу» практически означали «не совершайте такую ошибку снова».

«Она наблюдала. Как смела она, эта девчонка, за мной, той, кто её учил».

Одно это уже было невероятно. Поэтому, когда Ивор снова заговорила, госпожа Харрис была действительно удивлена:

— Будьте осторожны, чтобы не совершить ту же ошибку. Я не буду прощать дважды.

Госпожа Харрис выглядела так, будто не понимала, что только что услышала. Ивор попыталась изобразить что-то похожее на улыбку. Она действительно не хотела прощать тех, кто оскорблял Дюрана.

Сожалея о том, что не могла любить его должным образом, и о том, что не смогла узнать тех, кто был достаточно верен ей, женщина, которая с готовностью отрезала бы языки врагов и подсыпала яд в пищу пасынка, не могла внезапно стать той, кто обнимает любовью даже тех, кто ненавидит её.

Кроме того, для той, кто бесчисленное количество раз совершала жестокие поступки, чтобы поднять своего брата на высшее положение, не было легко игнорировать оскорбления в его адрес.

Причина, по которой Ивор Адела не могла не игнорировать то, как её слуги обращались с Дюраном, заключалась в том, что это произошло из-за её собственной ошибки.

Хотя это было издевательством над жизнью тех, кто пожертвовал ради неё своими жизнями, она должна была сожалеть и о них. Несколько раз, когда она хотела выразить гнев, что-то блокировало её горло, и она не могла издать ни звука.

Ивор всегда ела каждую трапезу вместе с Дюраном. Хотя Дюран всё ещё не знал правил этикета за столом, служанки больше не насмехались. Это тоже было потому, что они были верны Ивор. Слугу, который оскорбляет того, кого господин защищает, в присутствии господина, нельзя считать верным.

Но даже если служанки не насмехались, Дюран всегда хмурился во время еды. Не знать то, что он должен был знать, было постыдно. Ему также было стыдно и жаль, что Ивор ела так же, как он, чтобы скрыть его позор.

Она понимала это чувство. Какой стыд вызывает незнание того, что должен знать. Какие чувства это вызывает. Она узнала это на собственном опыте, когда ничего не знала о своём брате. Она запомнила это, высекла в своих костях. Поэтому Ивор решила научить его. Всему, что он должен был знать, нося свое имя.

Он не учился. Значит, нужно учить его. Получившая аристократическое воспитание, она не могла сомневаться в этом. Аристократ должен быть достоин своего положения. Дюран должен был узнать то, что соответствовало его имени Сользмия, для своего же блага.

— ...Молодой лорд, — сказала госпожа Харрис. Её голос звучал так, будто она жевала слово, считая его отвратительным. — Не подходит для занятий вместе с Ивор. Я уже говорила, что уровни обучения разные.

Именно этих слов ждала Ивор. Она хотела услышать их снова, потому что в прошлом была слишком глупа, чтобы задать нужный вопрос.

— Насколько они разные?

— Что?

— Насколько различаются уровни обучения моего брата и мой? Чему и в каком объёме учили Дюрана как молодого лорда Сользмия?

Госпожа Харрис на мгновение замолчала. Её руки напряглись. Указка дрожала так, словно вот-вот ударит по столу. Однако она осторожно ответила, учитывая необычное поведение Ивор:

— ...Я слышала, что он получил образование, достаточное для его статуса.

Ивор рассмеялась вслух. Это звучало абсурдно. С каких пор наследник благородного дома с традициями, не знающий даже столового этикета, считался получившим «достаточное образование»?

— Госпожа, в последнее время я использую только одну вилку во время еды. Это достаточный этикет для моего статуса?

— Что за ужасная!..

Госпожа Харрис, по привычке собиравшаяся поучать Ивор, немного поздно поняла смысл её слов. Она остановилась на полуслове.

Ивор сразу поняла по её реакции. Госпожа Харрис знала, что Дюран не получил надлежащего образования. Это было естественно, поскольку именно она в прошлом препятствовала попыткам Ивор учиться вместе с Дюраном.

С какой целью?

Это был вполне обоснованный вопрос. Но вместо того чтобы разорвать её на куски, чтобы увидеть её мысли, Ивор сказала:

— Поскольку я настолько несовершенна, нет никаких проблем в том, чтобы учиться вместе с Дюраном. Не так ли?

Госпожа Харрис стиснула зубы. Она ответила:

— Если вы настаиваете, я должна лично убедиться, что молодой лорд знает. Тогда я смогу подготовить базовые уроки, подходящие для молодого лорда. Так что...

Госпожа Харрис собиралась сказать, что сначала нужно проверить, что он знает. Мысли Ивор были верными. Госпожа Харрис, поддерживавшая тесную связь с особняком в столице, знала о ситуации в столичном особняке лучше, чем Ивор.

Молодой лорд Сользмия? Госпоже Харрис это имя казалось смешным. Что может знать этот крысёныш? Госпожа Харрис хотела под предлогом проверки высмеять мальчика. Но, встретив взгляд Ивор, ей стало трудно продолжать.

— Так что? — спросила Иборь.

Эти фиолетовые глаза, светящиеся голубым. То, что совсем недавно напоминало рыбу в аквариуме, теперь напоминало змею.

— Чтобы узнать уровень молодого лорда... я проведу тест.

Госпожа Харрис с трудом закончила. Ивор покачала головой.

— Нет, госпожа.

Госпожа Харрис подняла брови. Гордость не позволяла ей переспрашивать.

«По сравнению с Дю это такая мелочь,» — подумала Ивор.

Конечно, нужно было научить Дюрана тому, что ему следовало знать как Дюрану Крейгу Сользмия. Однако она не хотела дальше ранить его гордость. Он не должен был подвергаться дальнейшему унижению и презрению.

Она хотела защитить его. Если бы стало известно, что сейчас ему приходится учить то, чему обычно учат маленьких детей, это, безусловно, привело бы к скандалу. Она не хотела давать ему это. Нанять нового гувернёра было бы то же самое. Что, кроме презрения, он получил бы, если бы стало известно, что он только сейчас начал получать образование, будучи сыном благородного дома?

К тому же, Дюран, не желавший даже менять мебель в своей комнате, снова почувствовал бы дискомфорт, если бы она сказала, что наймёт для него гувернёра. Когда она задумалась об этом, оказалось, что у него действительно благородный характер.

«Мой Дю имеет должную гордость и самостоятельность, даже не получив образования с детства».

Ивор была счастлива, как ёжик. Она радостно продолжила:

— Пожалуйста, адаптируйтесь к моему уровню. Как вы сказали, после нескольких дней отдыха я забыла всё, что учила. Я планирую переучить всё заново. Так что подготовьте базовые занятия, но делайте это для меня, — Ивор говорила гладко.

Даже если разница была лишь в произношении «а» и «я», она хотела максимально защитить его. Было бы хорошо просто создать для него возможность отступления. Она была готова сделать всё, что в её силах. Госпожа Харрис выглядела потерянной.

http://tl.rulate.ru/book/53726/8451249