Готовый перевод Another World: France Under the Leadership of Furina / Другой мир: Франция под управлением Фурины: Глава 20. Паника

Глава 20. Паника

Восьмое января, понедельник.

Фурина сидела в кабинете президента, изучая черновики планов по возрождению общественного хозяйства, когда из-за заиндевевших окон донеслись разрозненные, тревожные крики толпы.

Дверь распахнулась без стука. Клемансо ввалился в комнату, тяжело дыша и совершенно не заботясь о приличиях. Лицо старика было мертвенно-бледным, а грудь вздымалась от судорожных вдохов.

— Госпожа президент, стряслась беда.

— Текстильные фабрики Лилля остановились. Металлургические заводы Лиона замерли. Верфи Марселя прекратили работу. Машиностроительные предприятия Нанта… — он одним духом выпалил с десяток названий.

Каждое прозвучало как заржавленный клинок, вонзившийся в сердце Фурины. Города-гиганты, становой хребет промышленности всей Франции, рушились один за другим.

— А железные дороги? — её голос оставался ровным, но тонкие пальцы до побеления костяшек впились в край бумаги.

— Хозяева Северной железной дороги объявили о «техническом осмотре», движение закрыто полностью, — Клемансо с трудом сглотнул вязкую слюну. — Восточная железнодорожная компания последовала за ними. Южная пока выжидает, но долго они не протянут. Клевещут, будто рельсы «нуждаются в срочной починке», а паровозы «страдают от бесконечных поломок».

Фурина отложила исчерканные листы и медленно шагнула к окну. Свинцовое небо Парижа давило на крыши домов серой тяжестью, а издалека доносился глухой гул — там, на улицах, уже собирались толпы выброшенных на мостовую рабочих.

— Союз локаутов, — тихо выдохнула она, словно пробуя на вкус яд заклинания. — Они пошли ва-банк.

— Быстрее, чем мы рассчитывали, — Клемансо со злости закусил губу, а его щеки поросли густой, неухоженной щетиной от бессонных ночей. — Мы ждали удара после официального принятия закона, но они ударили сейчас, пока мы еще не успели прочно встать на ноги.

— И поступили умно, — Фурина резко обернулась, и её взгляд резанул воздух острее клинка. — Они знают: если дать закону полную силу, будет поздно. Бьют наотмашь, застигая нас врасплох в самый уязвимый момент. Хотят задушить нас в колыбели, пока мы бессильны сопротивляться.

— Насколько всё плохо? — в её голосе скользнула ледяная тень.

— Хуже некуда, — голос Клемансо упал до глухого шепота, казалось, доносящегося из разверзшихся могил. — Только за сегодняшние сутки работы лишилось свыше полумиллиона человек. Если эта забастовка продлится хотя бы неделю…

— Экономика страны рухнет в тартарары, — закончила за него Фурина.

— И это еще не всё, — старик сгорбился еще сильнее, слова давались ему с трудом. — Продовольственные поставки перекрыты. Запасов зерна в Париже хватит ровно на две недели. Если к тому сроку стальные артерии не оживут…

Голод.

Это слово повисло в промерзшем воздухе кабинета тяжелым, удушливым туманом. Никто не произнес его вслух, но оба отчетливо слышали его поступь.

То были не сухие цифры в министерских отчетах. То были миллионы пустых желудков, свирепые бунты на агонизирующих улицах и неминуемая смерть юного правительства в лужах крови. Это матери, рыдающие над остывающими телами детей, старики, падающие замертво у обледеневших колодцев, и окончательное, безвозвратное погружение мира в первородный хаос.

Но беды, казалось, сговорились обрушиться лавиной.

— Срочная депеша с юга! — в кабинет пулей влетел секретарь. Лицо юноши напоминало мел, а правительственный бланк он держал вверх ногами от пережитого ужаса. — Маркиз де Люинь сколотил так называемый Союз защиты земель! Он призывает всех землевладельцев к вооруженному сопротивлению аграрной реформе! Под Бордо уже стягивается карательный отряд численностью больше трех тысяч человек! И…

Секретарь сглотнул вязкую слюну, его челюсть отчаянно дрожала.

— И что же? — холодно бросила Фурина.

— И они подняли знамена с призывом «Вернем королевство, изнесем узурпаторов»! Они начисто отрицают легитимность Республики и требуют возвести на престол беглого принца из рода Бурбонов! Они голосят… голосят, будто вы — ведьма, прикинувшаяся посланницей небес, ваши чары называют богохульной ересью, а саму Республику именуют порождением Сатаны!

Кулак Фурины с глухим стуком врезался в полированное дерево стола, заставив папки с бумагами подпрыгнуть.

Двойные тиски.

Экономическое удушение и политический мятеж, сплетшиеся в мертвой петле. Самый мрачный, самый смертоносный час. Реформы едва забрезжили на горизонте, а бездна уже раскрыла пасть.

— А что в партии? — справившись с собой, спросила она. Голос звучал ровно, но струна в ее груди натянулась до звона.

Лицо Клемансо омрачилось еще сильнее, словно покрывшись сажей.

— Раскол. Глубокий и опасный. Депутаты из мелких буржуа начали паниковать, почернели от страха. Бертран только что выступил с открытым предложением — пойти на сделку с финансовыми магнатами, уступить им. Он утверждает… утверждает, будто «реформы должны проводиться плавно, не допуская братоубийственной бойни».

— Сделка? — губы Фурины искривились в злой, ядовитой усмешке. — Какая еще сделка? Позволить им и дальше пить кровь народа? Превратить только что подписанные законы в туалетную бумагу?

Клемансо тяжело вздохнул, его плечи поникли под грузом лет и ответственности.

— Беда в том, что если партия расколется, у нас не останется рычагов для проведения политики. К тому же… — он замялся, бросив тревожный взгляд на заиндиловевшее стекло.

— К тому же?

— Генерал Галлиени прислал шифрограмму. На границе с Бахасской империей замечены подозрительные передвижения регулярных войск. Они прощупывают почву. Стоит нам увязнуть в гражданской войне, как они перейдут черту. Катастрофа двадцатилетней давности рискует повториться вновь.

Фурина закрыла глаза. На мгновение перед ней встала стена из безысходности: свирепые враги снаружи, заговорщики внутри, перерезанные вены экономики и расползающаяся по швам политическая опора.

Смертельная схватка на краю пропасти. Либо революция сожрет кризис, либо кризис пожрет революцию.

Она шагнула к столу, пальцы скользнули по шероховатой текстуре правительственного плана возрождения общественных работ.

— Общественные работы взамен подачек, — прошептала она едва слышно. — Единственный мост через эту пропасть.

Она вскинула голову, и в ее глазах вновь вспыхнул несгибаемый стальной блеск.

— Где Жан Барт?

— Едет в Париж. Будет здесь к завтрашнему утру.

— Отлично. До его прибытия я должна сделать три вещи, — каждое слово падало на стол, как тяжелый кованый гвоздь. — Первое: укротить партию. Я созову всех депутатов на экстренное заседание и буду говорить с ними сама. Господин Клемансо, мне нужен ваш богатый опыт — подскажите, какими словами ударить по их душам.

Старик удивленно вскинул брови, но в его помутившихся от усталости глазах мелькнула искра глубокого уважения.

— Второе: заручиться поддержкой армии. Мне нужно твердое слово генерала Галлиени. Действовать придется тоньше паутины: нельзя показывать им наше отчаяние, нельзя, чтобы они учуяли запах крови. Он должен уверовать, будто у нас все схвачено, а его штыки — лишь приятное дополнение к нашему триумфу.

Клемансо одобрительно прищурился, прозревая в этой юной особе истинного стратега.

— И третье: связаться с рабочими и крестьянскими вожаками. Дуваль, Вальде — мне необходима встреча с ними. Пусть готовят людей к финальной схватке. Мы поднимем рабочих на защиту заводов, а крестьян — на защиту их земли. Сидеть сложа руки равносильно самоубийству.

Клемансо молча кивнул и направился к выходу. У самой двери он обернулся:

— Вы взрослеете на глазах, госпожа президент.

Фурина вновь осталась одна перед панорамным окном.

Закат подкрашивал парижские крыши зловещим, багровым заревом, словно предрекая реки пролившейся крови. Она знала: настоящее испытание только начиналось. Дорога перемен всегда вымощена костями и кризисами.

А в это время на улицах Парижа буря уже сбраскивала маски.

На площади Бастилии теснилась многотысячная толпа безработных. Большинство из них вышвырнули за заводские проходные еще до рассвета — без выходного пособия, без объяснений, бросив в спину лишь холодное: «Завод закрыт до особого распоряжения».

Пьер Дюпон, сорокалетний потомственный слесарь, стоял в эпицентре человеческого моря. Его правая рука не досчиталась двух пальцев — кровавая дань уважения токарному станку пятилетней давности. Дома его ждали больная старуха-мать и жена, только что разрешившаяся от бремени четвертым ребенком.

— Мы не можем просто сидеть и ждать голодной смерти! — хриплый, пропитанный отчаянием голос Пьера резал слух. — Они закрыли ворота, чтобы заставить нас встать на колени! Чтобы мы ползли к этим жирным боровам и молили о милостыне!

— Но что мы можем сделать? — робко подал голос парень с еще детским пушком на щеках, очевидно, прибывший в столицу совсем недавно, чей скудный ужин состоял из вчерашней корки хлеба. — Работы нет, денег ни гроша… Я вчера зашел в булочную — буханка подорожала вдвое!

— У нас есть руки! — Пьер вскинул вверх изувеченную кисть, и в лучах заходящего солнца культи выглядели особенно жутко. — Пока живы эти руки, мы будем трудиться! Раз они выгнали нас, мы возьмем всё сами! Захватим цеха и заставим машины работать на нас!

Толпа заволновалась. Воздух затрещал от напряженных выкриков, кто-то горячо одобрял, кто-то съежился от страха. Женщина-ткачиха горько всхлипнула:

— Но захват заводов… это же вне закона! Нас перевешают…

— Закономерность, мать вашу! — расхохотался седобородый рабочий старой закалки. — А когда они обрекают нас на голод — это по закону?! Я пахал на них тридцать лет, а вчера меня выбросили на мощенку, даже не заплатив за текущую неделю! Где была их долбаная законность?!

А на крутых склонах Монмартра бурлила совсем другая толпа.

Мелкие лавочники, конторщики, ремесленники — тот самый хрупкий средний класс, что цеплялся за зыбкое благополучие. Над их головами колыхались плакаты:

«Требуем хлеба!»

«Руки прочь от стабильности!»

«Верните порядок!»

Маргарет Леруа, владелица небольшой пекарни, надрывала горло в первом ряду. Ее фартук был испачкан мукой, а полки собственной лавки разграблены обезумевшими от паники горожанами.

— Чего добивается эта девчонка-актрисулька?! — визжала она, размазывая по лицу слезы вперемешку с мучной пылью. — Она хочет превратить нас в нищих ничтожеств! Вырезать всех богачей подчистую — а кто тогда станет покупать наш хлеб?! Кто наймет нас на работу?! Вчера едва отперла двери, как толпа смела всё подчистую! Вопят, будто завтра деньги превратятся в фантики! Как нам выживать, честным трудящимся?!

Паника ползла по городу липкой, заразной чумой. На парижских мостовых вспыхивали стихийные погромы: громили лавки, переворачивали кареты, полиция скрещивала клинки с разъяренной чернью. Атмосфера накалилась добела, пахня гарью, страхом и звериной злобой.

На углу улицы мальчишка-газетчик звонко и надрывно орал:

— Срочные новости! Полная остановка заводов! Надвигается страшный голод!

Его пронзительный голос звучал как набат погибающего корабля.

Выглянув из окна, Фурина видела поднимающиеся к небу столбы черного дыма и слышала жуткий многоголосый рев улицы.

Время утекало сквозь пальцы, как сухой песок.

http://tl.rulate.ru/book/233281/33935430