Готовый перевод Nineteen That Year / Мне было девятнадцать: Глава 2

Эрню прижался к груди Жун Шуйшэна и отчётливо почувствовал биение сердца. Он ужасно боялся, что в ребенка вселился злой дух, ведь тогда им с женой пришлось бы ломать голову над тем, как жить дальше с «этим их собственным ребенком»! Теперь же, убедившись, что в малыша никто не вселялся, он наконец вздохнул с облегчением.

Заметив, что Эрню не обращает на нее внимания, А-И с трудом поднялась с постели, подошла к ним и рывком выхватила ребенка обратно. Защищая сына, она пробудила в нем то самое чувство материнской любви — теплое, бескорыстное и великое.

В прошлой жизни его родители умерли, когда ему было всего три года, и он уже давно не помнил их лиц. В детстве, отправляясь в школу, он вечно слышал насмешки одноклассников из-за того, что рос сиротой. Да и в День отца или День матери преподаватели и товарищи по учебе постоянно говорили о родительской заборе и любви. Когда-то он тоже фантазировал о них, но как ни старался, не мог представить ни их облик, ни то, каково это на самом деле. До самой своей смерти в прошлой жизни он так и не познал ни существования, ни величия этого чувства, зато теперь, в этой жизни, воочию ощутил их.

Эрню помог жене вернуться на кровать, но она оттолкнула его руку, прижала Жун Шуйшэна к груди с удвоенной силой и тут же едва не задохнулась от нехватки воздуха. Стоя у края постели, Эрню с горькой усмешкой принялся объяснять жене, почему только что так поступил.

Мысленно Жун Шуйшэн задался вопросом: в какую же эпоху он родился, раз здесь до сих пор царят такие темные суеверия? Но поразмыслив чуть глубже, он понял, что многие детали из рассказов Эрню удивительно точно подходят к его собственному положению. Ведь не зря говорят, что легенды берут начало в реальности, просто со временем они стираются, обрастают туманом и становятся настолько неправдоподобными, что люди перестают им верить. Чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался, что он — как раз такой случай.

Услышав его объяснения, жена не только не простила его, но и разъярилась еще сильнее. Сверкнув на мужа взглядом, от которого, казалось, можно было умереть на месте, она бросила:

— А если бы в него и правда вселился злой дух? Что бы ты тогда с ним сделал?

Эрню улыбнулся и не задумываясь ответил:

— Не знаю, я еще не думал об этом.

А-И едва не лишилась чувств от такого ответа. Почувствовав, что если она продолжит говорить с этим чурбаном, то точно сойдет в могилу от злости, она приказала ему замолчать.

Повинуясь требованию А-И, Эрню встал в сторонке и замер ни жиВ ни мертв. Жун Шуйшэн был просто ошеломлен чередой выходок отца и уже не знал, куда деваться со стыда — ему искренне было любопытно, как этому тупице вообще удалось жениться на матери.

Простояв так довольно долго, Эрню осторожно произвел:

— Я пойду приготовлю тебе поесть, если что-то понадобится — зови.

А-И к тому времени уже проголодалась, и эти слова наполовину остудили ее гнев. Она кивнула:

— Иди.

Солнце клонилось к закату, облака на краю небосклона окрасились в кроваво-красный цвет, а сухие пожелтевшие листья кружились и взмывали ввысь под порывами ветра. Одной рукой потягивая редкую кашицу, А-И другой крепко прижимала к себе Жун Шуйшэна.

— Папа, мама, мы вернулись!

В комнату вошли двое юношей и девушка, мгновенно заполнив собой тесное помещение так, что стало трудно протиснуться. Лицо А-И смягчилось:

— Чего это вы вернулись, поели хоть?

Облаченная в простое холщовое платье девушка лет четырнадцати-пятнадцати с тонким, миловидным лицом подошла к А-И. Заигрывая с Жун Шуйшэном, она ласково капризничным тоном обратилась к матери:

— Мы соскучились по вам, а тут еще услышали от Третьей Тетушки, что у нас родился младший братик, вот и отпросились у хозяина уйти пораньше. Как побежали сюда сразу после работы, так до сих пор ничего и не ели!

А-И потрепала ее по голове:

— И впрямь замучились вы там.

Затем она резко повернулась к Эрню и прикрикнула:

— Слышал, что сказала Пинхуа? Живо иди готовь детям еду!

— Хорошо-хорошо, я сию минуту!

Оба юноши были одеты в точно такие же грубые конопляные одежды, и лица у них были практически неотличимы. Тот, что повыше ростом, с улыбкой произвел:

— Мы по дороге купили кое-какой зелени, я пойду помогу отцу, а вы пока поболтайте.

— Старший брат, я с вами стряпать, так быстрее получится.

Лицо А-И вмиг помрачнело, и она крикнула:

— Жифу, Жицзи, вам обоим не нужно никуда идти, останьтесь посидеть со мной!

Братья будто не расслышали ее слов: лишь ускорили шаг и выскользнули из комнаты.

А-И страшно рассердилась на их выходку и принялась жаловаться:

— Пинхуа, ты только посмотри на них! Разве трудно лишний раз побыть дома и поболтать со мной, раз уж выдалась редкая возможность приехать? Ведут себя так, будто я их живьем сожрать собираюсь, стоит им только остаться.

Пинхуа присела на край кровати и заливисто рассмеялась:

— Мам, да ты же каждый раз, как они возвращаются домой, тут же заводишь пластинку про женитьбу. Вот они до смерти и боятся.

При этих словах А-И снова вспылила:

— Да разве я не для их же блага стараюсь?! Им обоим уже по семнадцать лет, самое время обзаводиться семьями, а они до сих пор холостяки! Как мне их не попрекать? Вон у Третьей Тетушки сын на год младше их, а женился еще год назад, теперь уже и ребенок на руках. А у дяди Цзяна первенец с ровесниками старших сыновей — и тому уже три года...

Жун Шуйшэн слушал это с изумлением. Он призадумался: выходит, в здешних местах принято создавать семьи в совсем юном возрасте — в шестнадцать-семнадцать лет. Это на четыре-пять лет раньше, чем в среднем по Китаю. Неужели эти края лежали вовсе не в пределах его прошлой родины? Мысль эта кольнула легкой тоской и породила немало сомнений. Если всё обстояло так, как он предполагал, то почему тогда здесь говорят на путунхуа? И где же он в таком случае находится?

Столкнувшись с вопросом, на который не было никаких ответок, он махнул на него рукой. Подумав, решил, что по мере взросления непременно узнает разгадку. Переключившись на собственное будущее, он с ужасом сообразил, что когда настанет его черед, его точно так же начнут донимать требованиями поскорее жениться. От одной этой перспективы у него заболела голова.

Заметив, что мать готова продолжать тираду, Пинхуа поспешно прервала ее, переводя тему:

— Мам, можно мне подержать братишку?

А-И передала ребенка дочери, наказав:

— Только осторожнее, смотри не сделай ему больно.

Пинхуа приняла сверток и легонько провела пальчиком по нежной, гладкой щечке младенца. От этого шелковистого прикосновения ей стало так приятно и радостно, что она не удержалась и провела пальцем еще несколько раз, продолжая всячески забавлять Жун Шуйшэна.

Не зная, как реагировать на такие тисканья со стороны старшей сестры, Жун Шуйшэн просто лежал неподвижно. Заметив, что как бы она ни кривлялась, ребенок не издает ни звука — лишь тихонько лежит без единого движения, не капризничает и смотрит на нее застывшими глазами, — Пинхуа испугалась.

Если бы не двигающиеся зрачки, да стук сердечка с размеренным дыханием, она бы решила, что держит на руках мертвеца. Осторожно вернув младенца матери, Пинхуа встревоженно спросила:

— Мам, ты погляди на брата, что с ним такое? Почему он совсем не плачет и не балуется?

С горечь в голосе А-И ответила:

— С самого рождения твой братик не издал ни звука и вовсе не любит капризничать. Боюсь, как бы он не оказался немым... Если он и впрямь немой, как же ему дальше-то жить?

Пинхуа замерла, горько пожалев, что вообще заговорила об этом с матерью. Проникшись сочувствием к брату, она растерянно умолкла, не зная, как разрядить обстановку.

— Пинхуа, А-И, еда готова, идемте к столу! — раздался простодушный голос Эрню.

Он шагнул прямо к А-И, попросил ее на минутку передать ребенка сестре и помог жене подняться, направляясь к выходу.

На обеденном столе красовалось пять блюд — четыре мясных и одно овощное, — приготовленных в честь пополнения в семье. Все шестеро уселись вместе, наслаждаясь теплой семейной атмосферой, трапезничая и болтая о том о сём. А Жун Шуйшэн тем временем уютно устроился на руках у Пинхуа, впитывая спасительное тепло домашнего очага.

Когда праздничный ужин подошел к концу, не сомкнувший за весь день глаз Жун Шуйшэн быстро погрузился в сон. Той ночью ему приснился странный кошмар: на человеческие города нападали жуткие, уродливые чудища из кино — трехглавые змеи, летающие тигры и изрыгающие пламя волки...

На следующий день, едва забрезжил рассвет, отец уже приготовил завтрак. Трое старших детей, вставших спозаранку, быстро перекусили и поспешили в путь, надеясь засветло добраться до мест своей работы и не опоздать к смене.

Мягкие лучи солнца озарили землю, пробуждая ото сна всё живое. Люди принялись за ежедневные труды, а звери отправились на поиски пищи. Родители Жун Шуйшэна тоже собрались в дорогу: они хотели отвезти его к местному знатоку грамоты и толкователю судеб, чтобы тот нарек мальчика именем. Выйдя на улицу, малыш повсюду видел лишь глинобитные дома — ни единого кирпичного здания вокруг.

Жун Шуйшэн был потрясен. Сначала он думал, что родился в крайне бедной семье, но никак не ожидал, что вся здешняя округа окажется настолько нищей и отсталой! Это лишь сильнее укрепило его в мысли, что они находятся за пределами Китая — ведь там к тому времени уже повсеместно построили умеренно зажиточное общество, и подобная картина была просто невозможна. В его голове зароились догадки о том, где же он все-таки очутился.

Они добрались до центра соседней деревни, где стоял глинобитный дом вдвое больше их собственного. Вокруг обширного участка тянулся метровый деревянный забор, увитый разнообразными лианами — на одних висели тыквы, другие пестрели цветами. Калитка была распахнута, и они пошли по тропинке вглубь двора. В глаза сразу бросилось яркое цветистое разноцветье, а густой, пьянящий аромат ударил в нос, мгновенно заставляя опьянеть и погрузиться в сладкое забытье.

Там, поливая и подрезая растения, возилась девушка в конопляном платье. У нее были распущенные по плечам длинные, блестящие, как вороново крыло, волосы, а на утонченном белоснежном личике сияла пара глубоких синих глаз. А-И подошла к ней и с вежливой улыбкой поинтересовалась:

— Доброе утро, барышня Цзи. Скажите, ваша матушка дома?

Девушку звали Цзи Бинцянь, а ее мать — Цзи Тяньянь. Они перебрались сюда из других мест семь лет назад. Благодаря глубоким познаниям в грамоте, незаурышному литературному таланту, а также искусству фэншуй и предсказания судеб, мать с дочерью быстро обосновались в этих краях. Вскоре пошли слухи, что расстановка фэншуй у нее неизменно безупречна, а гадания сбываются с поразительной точностью. Весть об этом разлетелась по всем окрестным деревням, и многие поспешили проверить слухи на личном опыте, обнаружив, что всё обстоит именно так, как шептались люди. С тех пор по любым серьезным вопросам жители близлежащих селений обращались только к ней. Из-за этого местным колдунам и предсказателям стало крайне трудно сводить концы с концами, и они даже приходили к ней с угрозами. Ради собственной безопасности и заботы о новорожденной дочери Цзи Тяньянь долго всё взвешивала и в конце концов объявила наотрез, что отныне будет заниматься исключительно наречением имен новорожденным.

Цзи Бинцянь смерила гостей оценивающим взглядом. Заметив затаившегося на руках Жун Шуйшэна, она на пару секунд задержала на нем взор, выказывая чисто детское любопытство. Опустив садовый инструмент и хлопнув в ладоши, она произнесла:

— Мама сейчас в большой комнате, читает. Я провожу вас.

Родители поблагодарили ее. Поскольку они пришли сюда впервые и совершенно ничего не знали в чужой деревне, проводник был как нельзя кстати.

Большая комната не отличалась избыточным убранством: лишь скромный, лишенный каких-либо украшений стол со стульями да прикрепленный к стене напротив входа ярко-красный свиток с каллиграфией. Большинство начертанных там древних иероглифов Жун Шуйшэн не понимал, но от них веяло такой грандиозной, величественной силой, что отвести глаз было невозможно.

На почетном месте в центре восседала женщина лет тридцати пяти-шести с блеклой кожей и совершенно заурядной внешностью. На коленях она держала книгу без обложки и углубилась в чтение. Когда гости вошли, она оставалась полностью погруженной в текст и даже не заметила их появления. Супруги замялись, не решаясь прервать ее, и просто встали у входа в ожидании.

Заметив, что мать не обращает на них внимания, Цзи Бинцянь на цыпочках подкралась к ней сзади и уже собиралась изобразить пугающий жест, как вдруг Цзи Тяньянь, не отрывая глаз от страниц, произнесла:

— Цяньэр, ты опять вздумала пугать маму?

Поняв, что ее план снова раскрыт, девочка опешила. Не выдержав, она схватила мать за руку:

— Мам, ну как тебе удается каждый раз замечать меня?!

Цзи Тяньянь отложила книгу, ласково погладила дочь по голове и улыбнулась:

— Потому что от тебя исходит совершенно особый аромат. Стоит тебе приблизиться, как я сразу чувствую его и понимаю, что ты рядом.

Услышав это, Цзи Бинцянь огорчилась и удивилась одновременно: оказывается, мать замечала то, чего она сама в себе и не подозревала. Мысленно девочка подумала, что теперь ей, пожалуй, век не удастся застать мать врасплох. Тяжело вздохнув, она сдалась:

— И правда, никто на свете не понимает меня лучше матушки.

Цзи Тяньянь поднялась на ноги, повернулась к Эрню и его жене и виновато произнесла:

— Прошу прощения, гости дорогие. Я так увлеклась чтением, что не заметила вашего прихода и заставила попусту ждать. Прошу меня извинить.

Супруги вовсе не ожидали столь учтивых извинений и безумно смутились.

А-И заговорила первой:

— Ничего страшного, мы ведь и сами пришли всего пару минут назад.

Эрню тоже поспешно закивал.

Улыбнувшись, А-И произнесла:

— Уважаемая наставница, я пришла к вам с просьбой: не могли бы вы дать имя этому ребенку?

В народе тех, кто занимался предсказаниями, фэншуй и наречением имен, вне зависимости от пола неизменно почтительно именовали наставниками.

Цзи Тяньянь кивнула:

— Могу я взглянуть на младенца поближе?

Помедлив мгновение, А-И передала ребенка ей.

Цзи Тяньянь внимательно всмотрелась в лицо Жун Шуйшэна, и в ее глазах промелькнуло абсолютное подтверждение какой-то догадки. На миг в ее взгляде отразилось нечто невероятное, а сердце потрясенно замерло, однако эту бурю эмоций она спрятала так глубоко внутри, что никто из присутствующих ничего не заметил.

Оторвав взгляд от ребенка, она вернула его матери и спокойно поинтересовалась:

— Скажите, какова фамилия вашего мужа и в какой час родился малыш?

А-И без раздумий ответила:

— Фамилия Жун, родился вчера в час дракона.

Поразмыслив немного, Цзи Тяньянь произнесла:

— Его карта судьбы состоит из четырех столпов: Гуй-Мао, Жэнь-Суй, Гуй-Хай и Жэнь-Чэнь. В начале каждого столпа присутствует водный элемент. А вода — это мать всего сущего, она способна и поглотить всё на свете, и дать всему жизнь. Возьмем же из этих свойств два иероглифа: «вода» и «рождение». Пусть его зовут Жун Шуйшэн. Что скажете?

В тот момент Жун Шуйшэн едва не подпрыгнул от испуга. Другие могли не заметить перемену во взгляде гадалки, но он, будучи непосредственным участником событий, прекрасно всё видел. А теперь она еще и дала ему имя из его прошлой жизни — поневоле закрадывалось подозрение, а не ведает ли она случайно о его прежнем воплощении?

Супруги ничего не смыслили в подобных тонкостях, да и собственные имена писать толком не умели, не говоря уже о большем. Для них было важно лишь одно: чтобы имя звучало благозвучно и сулило удачу.

Эрню расплылся в глуповатой улыбке:

— Какое хорошее имя — Жун Шуйшэн! Раз оно способно порождать всё живое, то, когда он вырастет, он наверняка наживет богатство и добьется успеха в жизни, и больше ему уже не придется терпеть лишения.

http://tl.rulate.ru/book/232103/33554030