Готовый перевод Poisoned Pawn / Отравленная пешка: Глава 11

Когда в полдень прибыл императорский указ, Луань Хуайли только что умылся. Виски еще не высохли, и он стоял в кабинете, в задумчивости глядя на набросок от руки.

На схеме были выписаны семь имен двенадцатого года Юнхэ: Гу Чанген, Лю Юаньлан, Сюй Хуайюань, Ван Чэнчжи, Чжан Шоучжэн, Чэнь Дуань, Чжао Цимин — у шестерых лица были изображены, а седьмое место оставалось пустым.

Имя Цянь Му было обведено тремя кругами, имя Чжоу Фэнши значилось на самом краю схемы справа, а от него к пустующему месту тянулась пунктирная линия. Возле остальных трех нераспознанных имен красовались вопросительные знаки.

В ворота двора постучали трижды. Трижды — и еще трижды. Ритм был ровным, будто интервалы измеряли по линейке. Старик Лао Чжао отворил калитку, а возвратясь, на мгновение изменился в лице.

— Господин… из дворца гость.

Луань Хуайли свернул схему, засунул ее между страницами книги, поднялся и поправил одежды. Выйдя во двор, он увидел евнуха Ли, стоявшего за порогом.

Лицо без единой брови или волоска, уголки рта чуть подогнуты вниз ровно настолько, насколько нужно — точь-в-точь как тогда, четыре дня назад, когда тот зачитывал приказ у ворот темницы Далисы.

Евнух стоял за порогом, двумя руками поддерживая свиток из ярко-желтой парчи, а позади него семенил младший евнух с курильницей и опахалом.

Луань Хуайли остановился в трех шагах от него, подобрал полы халата и опустился на колени. Когда колени коснулись синего кирпича, мелкая песчинка больно впилась в левое колено, но он не стал менять позу.

Евнух Ли развернул указ.

— Волею Небес ниспосланный император объявляет: —

Первые фразы представляли собой заученные штампы, и Луань Хуайли пропустил их мимо ушей.

Он подобрался, когда прозвучала четвертая фраза:

— Ввиду того, что дело находящихся под стражей в Великом Судебном Приказе и ожидающих суда лиц запутано и сложно, а отведенного срока недостаточно, продлить срок расследования на пять дней, всего до двенадцати дней, дабы провести тщательную сверку.

Произнося слова «двенадцать дней», евнух Ли выделил их голосом так четко, будто поднялся на целую ступень выше.

Стоя на коленях, Луань Хуайли следил за его губами. Когда выговаривались эти три слова, евнух Ли открыл рот шире обычного, а нижнюю губу чуть подал вперед — казалось, кто-то специально наказал ему произнести этот срок с предельной точностью и весомостью.

На слове «десять» его зубы на мгновение крепко сжались — это движение помогло отчетливо вытолкнуть каждый слог.

— Такова воля.

Евнух Ли свернул указ и протянул его обеими руками. Луань Хуайли принял его, стоя на коленях; кончики его пальцев коснулись парчи, и от ткани повеяло прохладой — указ вынесли из помещения совсем недавно, и солнце еще не успело его прогреть.

Он опустил голову и заглянул в конец свитка. Две строчки, написанные киноварью рукой императора: «Одобрено. Пять дней».

В росчерке двух иероглифов, обозначавших «пять дней», чувствовалась скрытая сила.

Кончик горизонтальной черты чуть взмывал вверх, а вертикальная опускалась до самого низа резко, без лишней тягучности; когда кисть отрывалась от бумаги, за ней тянулся тончайший, с волосок, след туши. Луань Хуайли задержал взгляд на конце этой линии на три дыхания.

Такой почерк он уже видел: Гу Чанген подписывал государственные доклады точно так же — конец горизонтальной черты сначала прижимался к бумаге, а затем взмывал вверх, оставляя едва заметную нить туши, разглядеть которую можно было лишь под определенным углом на свету. Подобное мастерство вырабатывается десятилетиями тренировок, а тем, кому нет и сорока, такое не под силу.

Девятнадцатилетний юноша, даже если бы взял кисть в руки с трех лет, обладал бы опытом лишь в шестнадцать лет. За шестнадцать лет такую филигранную нить не выведешь.

Разве что он брался за кисть куда раньше, чем все думали, либо человек, учивший его писать, был тем же, кто наставлял Гу Чангена.

Луань Хуайли закрыл указ и поднял голову. Евнух Ли, потупив взор, разглядывал опахало в своих руках, однако угол его опущенных глаз был едва заметно смещен вправо на полдюйма — ровно настолько, чтобы видеть пальцы Луань Хуайли, сжимающие указ. Он оценивал силу давления его суставов.

— Прошу евнуха передать Его Величеству — ваш подданный все понял.

Четыре слова прозвучали ровно, без тени колебаний или лишних украшений.

Ресницы евнуха Ли дрогнули. Он на мгновение сомкнул глаза и снова открыл их, выдержав паузу длиной примерно в один удар сердца. Затем он заговорил:

— Этот раб непременно передаст.

Эти пять слов прозвучали на две доли тише, чем сам указ, а кончик фразы чуть взлетел вверх — так говорят, когда хотят, чтобы собеседник услышал нечто сокровенное.

Он развернулся и зашагал прочь. Младший евнух семенил следом. Звук шагов поплыл от ворот, пересёк порог, выкатился на каменные плиты Переулка Тяньшуй, завернул за угол и затих.

Старик Лао Чжао стоял у дверей кухни, провожая взглядом ярко-желтую спину, скрывшуюся за углом переулка, и лишь когда шум снаружи окончательно стих, приблизился.

В его руке была зажата бамбуковая трубка, которую он так и не передал хозяину. Поколебавшись, старик заговорил:

— Господин, со стороны господина Цяня… — он запнулся, — никаких движений. Со стороны резиденции Чжоу тоже тихо. Все словно вымерло.

Луань Хуайли молча вернулся в кабинет и заново расстелил на столе ту схему.

— Отсутствие движений — это и есть главное движение.

Он взял кисть, обмакнул в тушь и вывел в правом нижнем углу схемы небольшой квадратик, вписав туда иероглиф «Император».

Затем он провел три пунктирные линии: первую — от «Императора» к Цянь Му, вторую — к Чжоу Фэнши, а третью — к пустой точке на схеме, где еще не было имени.

Его кисть замерла у конца третьей пунктирной линии, кончик висел над бумагой примерно в дюйме. Он мысленно восстал в памяти хронологию каждой опасности за последние четыре дня: впервые его зажали в тиски после осмотра южного флигеля Императорской медицинской академии; второй раз — глубокой ночью, сразу после допроса Цянь Му. Оба раза спасение приходило точно тогда, когда он завершал очередную ключевую нить расследования. Если император заранее расставлял людей, значит, он знал маршрут его следствия.

А знать его маршрут означало лишь одно: у императора на руках имелась точно такая же схема, а то и более полная. Император не просто выдавал бирки для прохода. Император наблюдал за тем, как тот ведет расследование.

Луань Хуайли отложил кисть, достал из рукава медную монету и положил ее рядом с указом. Выбитый на монете иероглиф «Яд» и написанные киноварью слова «Пять дней» легли рядом: один — тускло-желтый, другой — темно-красный. Он долго всматривался в них. Император продлил срок.

Семь дней превратились в двенадцать, добавив еще пять. Сила, заложенная в этих двух иероглифах — марионетка не способна писать подобным почерком.

Либо император вовсе не марионетка, либо за его спиной стоит некто, кто обучил его письму тем же способом захвата кисти, что и Гу Чангена, и учил долгие годы.

Как бы то ни было, оба предположения вели к одному выводу: император знает куда больше, чем он предполагал.

Солнечный свет за окном начал неуклонно клониться к западу от зенита. Полдень прошел.

Те, кто безмолвствует, заняты лишь двумя вещами: ожиданием и подготовкой. И то, и другое означало, что они смотрят в одну и ту же сторону.

Луань Хуайли перевернул монету стороной с иероглифом «Сердце», обратился к ней мысленно всего с двумя словами: «Я понял», а затем вернул ее стороной «Яд» и спрятал в рукав.

Он поднялся, подошел к окну и устремил взгляд сквозь оконную раму в небо над двором.

В стороне дворцового города дозорную башню в лучах солнца было не разглядеть, но он знал: она стоит на своем месте. Днем этот огонь не горит, но он по-прежнему там — словно кто-то бережет этот свет ради него.

Луань Хуайли повернулся, аккуратно свернул схему и убрал ее. На рисунке значилось семь человек: шестеро с лицами и одно пустое место. Сюй Хуайюань был еще жив. А последний персонаж на этом полотне пока хранил молчание.

http://tl.rulate.ru/book/229780/32965061