Готовый перевод After Offending All of Wei, I Reached My Peak / Троецарствие: Как я разозлил всё царство Вэй и взошёл на вершину славы: Глава 4

Будучи героем, прошедшим сквозь годы войн и кровавых битв, Цао ЦАО в полной мере обладал суровостью и грозным величием владыки, проложившего себе путь мечом. Едва замолк его голос, как стражники, игравшие роль живых декораций в глубине залы, синхронно рухнули на колени.

Чжэн Пин не опустился на колени.

Выдерживая прямое давление исходящей от Цао ЦАО жесткости и убийственного холода, закаленных на полях сражений, он невольно задумался о другом.

Возможно, Цао ЦАО пролил слишком много крови, его нельзя назвать добрым человеком, и потомки оценивают его по-разному. Но он действительно сумел прорубить себе путь в хаосе эпохи, защитил родные земли и позволил простому народу в подвластных ему округах перевести дух, избавив людей от кошмара, когда каждый день висишь на волоске, соседи обмениваются детьми ради пропитания, а разбойники и мятежники постоянно грабят и истребляют селения.

Столкнувшись с таким героем смутного времени, Ми Хэн пришел на чужую землю, зажил мирной жизнью в городе и наслаждался относительным покоем, дарованным этим человеком. По логике вещей, не внеся никакого вклада, он не должен был каждый день выискивать поводы для придирок и ставить Цао ЦАО в неловкое положение.

Но суровая правда заключалась в том, что, даже не будучи во власти своего безумия, в здравом уме Ми Хэн никогда не был вежлив с Цао ЦАО и в разговорах постоянно унижал его.

Именно это Чжэн Пин никак не мог взять в толк, полностью осознав свое положение.

Если он действительно так презирал Цао ЦАО, Ми Хэн вполне мог перейти на службу к кому-нибудь другому. Зачем упираться рогами и идти на принцип с Цао ЦАО до самого конца, в конце концов навлекая на себя смертельную угрозу?

Неужели... за этим скрывалась какая-то личная вражда или невысказанная тайна?

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как падает игла.

Видя, что он долго молчит, Цао ЦАО заговорил с еще большей леденящей душу строгостью:

— Ми Хэн, почему ты до сих пор не отвечаешь?

Обдумывая предложенную Цао ЦАО задачу на выживание, Чжэн Пин понимал, что недавнее намерение убить было вполне реальным. Хозяин резиденции уже давно затаил злобу на неоднократные оскорбления Ми Хэна и был бы только рад избавиться от него при первом удобном случае.

Поэтому Чжэн Пину вовсе не нужно было ломать голову над поиском решения, как «вытащить клинок». Суть проблемы заключалась не в том, чтобы извлечь нож из груди, а в том, что Цао ЦАО воспринимал его самого как этот торчащий в сердце клинок.

Вместо ответа Чжэн Пин задал встречный вопрос:

— Осмелюсь спросить Сыкуна, насколько глубоко клинок вошел в сердце?

— Лишь самую малость вонзился в кожу.

Чжэн Пин протянул «а-а» и убежденно произнес:

— Тогда пусть продолжает торчать.

Реакция Цао ЦАО на мгновение замерла — он никак не ожидал, что Чжэн Пин выдаст столь нелепый ответ.

Сдерживая гнев, он процедил:

— А если я непременно пожелаю его извлечь?

— Если вытаскивать острие, неизбежно прольется кровь и будет больно. К счастью, вошло неглубоко, так что лучше оставить всё как есть и сохранить текущее положение дел.

Цао ЦАО рассмеялся от злости на эту его уверенную демагогию:

— Когда лезвие вонзилось в сердце, разве может не быть боли? Долгая боль хуже короткой. Если клинок нельзя вытащить целиком, я предпочту разломать его и выкрошить обломки, чем позволить тупому лезвию резать плоть.

Столкнувшись с откровенной угрозой уже во второй раз, Чжэн Пин мог практически с уверенностью утверждать: нынешний момент в точности соответствовал тому времени, когда Цао ЦАО собрался чужими руками избавиться от неугодного ему колючего шипа и поскорее отправить Ми Хэна к Лю Бяо в качестве новогоднего подарка.

Вот только Цао ЦАО пока колебался и еще не принял окончательного решения.

С одной стороны, его терпение по отношению к «Ми Хэну» действительно исчерпало себя. Несколько поездок на эмоциональных качелях при попытках переманить его на свою службу уже оставили осадок в душе Цао ЦАО, и никакой талант Ми Хэна не мог исправить его отвратительный характер и манеру поведения. А вчерашняя выходка, когда он под видом извинений от Кун Жуня заявился к воротам барабанить в барабан и браниться, окончательно перешла черту дозволенного — стоило вспомнить, что последний известный ученый (Бэнь Жан), осмелившийся так публично ударить его по лицу, давным-давно был утащен на плаху, а трава на его могиле уже выросла на три чжана в высоту.

С другой стороны, его сдерживала громкая слава Ми Хэна. Убить какого-то мелкого книжника, оскорбившего его, было несложно, но если из-за этого пострадает репутация и появятся неприятные последствия на будущее, игра не стоила бы свеч.

Пережив предательство Чэнь Гуна, едва не лишившись всех своих основ; из-за потакания собственным страстям вынудив Чжан Сю «сдаться, а затем снова взбунтоваться», потеряв старшего сына, племянника и любимого полководца, Цао ЦАО больше не мог позволить себе прежнюю безрассудность. Когда-то он мог наказывать зналь цветными палками и казнить именитых ученых в назидание аристократии, но теперь ему приходилось учитывать слишком многое: мнение простого народа, отношение ученых мужей и знатных кланов, авторитет Сына Неба, напряженную обстановку...

Из-за всех этих сдерживающих факторов, даже когда ему хотелось прикончить раздражающего безумца на месте, Цао ЦАО приходилось подавлять бушующее желание убить и вести с ним лишь словесные поединки.

Обменявшись с ним порцией полуправдивых угроз, Цао ЦАО внезапно смягчил тон и сказал Ми Хэну:

— Раз уж мы так тяготимся обществом друг друга, не лучше ли разъехаться по разным местам и держаться как можно дальше? Разве это не пойдет на пользу обоим?

Чжэн Пин мысленно произнес: «Наконец-то дождался».

Он примерно догадывался, что Цао ЦАО скажет дальше, но притворился непонимающим.

— С чего это Сыкуну пришло в голову такое? — Чжэн Пин «искренне» посмотрел на Цао ЦАО, и в его голосе прозвучали глубокие эмоции и вздох: — Каждый день оттачивая с Сыкуном мастерство владения языком, Хэн чувствует лишь прилив бодрости и легкость в ногах. Если в один прекрасный день я перестану видеть Сыкуна, боюсь, моя душа потеряет покой, я забуду про еду и питье, и даже ругань потеряет для меня половину своего очарования.

Цао ЦАО: «……………………»

В конце концов Цао ЦАО так и не смог произнести слова о том, чтобы отправить его искать лучшей доли, и лишь мрачнее тучи прогнал Чжэн Пина прочь.

Чжэн Пин оставил без внимания те испуганные и ошеломленные взгляды, словно он был каким-то монстром, с высоко поднятой головой и неспешной походкой вышел из главного зала и, проходя мимо беседки у воды, внезапно уловил какое-то движение за спиной.

Его шаг неуловимо изменился, он сместился в сторону на полкорпуса, и в тот же миг раздался всплеск — какой-то предмет ростом в пять чи стремительно рухнул в воду, взметнув тучи брызг.

Чжэн Пин остановился и спокойно посмотрел на покрытую пузырями гладь озера.

Мгновение спустя неподалеку раздался пронзительный вопль:

— Беда! Молодой господин Си упал в озеро! Спасите человека!

Из караульного помещения выбежали стражи. Увидев стоящего у кромки воды Чжэн Пина, они выказали крайнее удивление, но сейчас им было не до него — они один за другим прыгнули в воду, спеша на помощь.

Чжэн Пин немного постоял на берегу, собираясь уже уходить, как вдруг позади раздался звонкий, отчетливый голос подростка:

— Почему ты не прыгнул спасать его?

Чжэн Пин обернулся и обнаружил, что с ним заговорил юноша с напопудренным лицом, алыми губами и собранными в пучок волосами.

Тот стоял заложив руки за спину, склонив голову набок, и в его взгляде читалось легкое удивление вперемешку с недовольством.

Однако, разглядев лицо Чжэн Пина, юноша умерил свое недовольство и сам же попытался его оправдать:

— Ты, должно быть, не умеешь плавать? Если так, то это еще можно понять.

Чжэн Пин уже давненько не встречал подобных самоуверенных дурачков, которые вечно рассуждают сами с собой.

Даже при том, что на вид тому было от силы лет пятнадцать-шестнадцать, в его собственном мире такой парень вполне мог сойти за способного самостоятельно принимать решения молодого мужа, и уж точно не подпадал под категорию «защиты детей».

Поэтому у него не было ни капли терпения, какое он мог бы проявить к ребенку в винном кабачке. Вместо того чтобы проигнорировать вопрос, он в ответ бросил:

— А почему ты сам не прыгнул спасать его? Неужели тоже не умеешь плавать?

Юноша замер, словно его ошеломил этот вопрос. Помявшись некоторое время, он честно покачал головой:

— Совсем нет...

Чжэн Пина совершенно не интересовали его причины, а встречный вопрос он задал лишь ради того, чтобы отмахнуться.

Видя, что юноша уже долго не может сказать ничего чнятного, он решил больше не вмешиваться в эту суматоху и зашагал прочь.

Не успел он удалиться от места переполоха, как в конце тропинки показался другой юноша с распущенными волосами. На вид он был на пару лет младше предыдущего, но ростом с ним почти сравнялся. На его лице лежала не по возрасту зрелая сосредоточенность, смешанная с суровой атмосферой далеких походов и лязга оружия.

Заметив Чжэн Пина, он слегка кивнул и разминулся с ним.

Чжэн Пин обратил внимание, что переносица и подбородок этого юноши были очень похожи на черты лица Цао ЦАО, судя по всему, он приходился тому близким родственником.

Мелькнула эта мысль, и он продолжил свой путь.

Выйдя из резиденции Сыкуна, Чжэн Пин вскоре столкнулся с Кун Жунем — тот как раз шел с противоположной стороны прямой дороги, двигался торопливо, а на лбу блестел слой мелкого пота.

Увидев Чжэн Пина, Кун Жунь просиял и быстрым шагом приблизился к нему.

— Слышал, тебя вызывал Сыкун. Он не чинил тебе препятствий?

Чжэн Пин улыбнулся:

— Если б не желал чинить препятствий, стал бы звать?

Кун Жунь, будучи другом, с которым они разделяли духовную близость несмотря на разницу в возрасте, прекрасно понимал манеру речи Ми Хэна. Теперь же, столкнувшись с таким же «ядовитым на язык» Чжэн Пином, он воспринял это абсолютно нормально.

Поэтому ответ нисколько его не удивил, и он лишь с беспокойством спросил:

— И как ты ответил?

— Нападение отбили, воду отвели... ЦАО Мэн-дэ снова основательно разозлился.

Хотя он и предвидел результат заранее, услышав этот ответ, Кун Жунь едва не поседел от тоски.

Он всегда восхищался талантом Ми Хэна и, не желая, чтобы столь яркая жемчужина покрылась пылью, повсюду рекомендовал его, расписывая всем его способности. Щедро осыпая Ми Хэна со всех сторон самыми изощренными похвалами, он в конце концов успешно привлек к нему внимание самого Цао ЦАО.

Кун Жунь еще даже не успел порадоваться этому... как Ми Хэн сорвался с места и отчитал Цао ЦАО на чем свет стоит.

Оглох от ругани не только Цао ЦАО, но и сам Кун Жунь, незадолго до этого расхваливший его за «благородную и чистую душу, не терпящую зла».

Когда Кун Жунь прибежал умолять о помиловании, Цао ЦАО с полуулыбкой бросил ему:

— Ты говоришь, что Ми Хэн не выносит зла... Неужели это я — то самое зло?

Эта фраза ранила больнее ножа, и Кун Жунь больше не смел дергать разъяренного тигра за хвост.

С тех пор Цао ЦАО и Ми Хэн сцепились не на жизнь, а на смерть, начав методично портить друг другу нервы.

Кун Жунь метался между ними, уговаривая то одного, то другого, с трудом добился хрупкого перемирия, но стоило им снова встретиться, как они тотчас превращались в острия копий.

Кун Жунь: *морально истощен.jpg*

Ему едва перевалило за сорок, а казалось, что он уже извел всю душу. Ради этого младшего на двадцать лет друга он чувствовал себя стариком, в одночасье постаревшим до восьмидесяти лет:

— Цао Сыкун в конце концов хозяин положения в уезде Сюй, будь с ним поосторожнее, вспомни Бэнь Жана из Яньчжоу.

Чжэн Пин бросил взгляд на старого друга, но так и не решился сказать прямо: придет время, и ты, великий Кун Жунь, тоже будешь на смерть рубиться с Цао ЦАО, а твое мастерство насмешек окажется ничуть не меньше, чем у Ми Хэна. В конце концов Цао ЦАО прижмет тебя к ногтю, и пострадает вся твоя семья, а конец окажется даже хуже, чем у Бэнь Жана.

Он лишь произнес:

— Будь спокоен, Вэнь-цзю, Хэн знает, что делает.

Однако во взгляде старого друга читалось такое беспокойство, что спокойным тот явно не был и ни на грош не доверял его словам.

Внимательно обдумав ситуацию, Чжэн Пин понял, что обещаниям Ми Хэна «быть осторожнее» действительно грош цена.

Тогда он добавил еще одну фразу, которая одновременно служила подготовкой почвы для его будущих перемен в поведении и напоминанием старому другу Кун Жуню:

— Слова — что мечи и кинжалы, все они суть орудия нападения. Если они в итоге ранят самого владельца, это будет печально... В прошлый раз я пренебрег добрыми намерениями Вэнь-цзю — это была ошибка Хэна, впредь же я буду соизмерять пользу и вред, а в речах соблюдать меру.

Услышав из уст Чжэн Пина такие слова, Кун Жунь сильно изумился.

Внимательно оглядев его с ног до головы, он заметил в уголке рта Чжэн Пина не до конца сошедший след от удара.

— Кто тебя ранил? — брови Кун Жуня сошлись на переносице. — Неужели Сыкун?

Чжэн Пин вовсе не собирался вешать всех собак на Цао ЦАО и вкратце рассказал о событиях прошлой ночи.

Выслушав его, Кун Жунь пришел в ярость.

— Цао ЦАО еще ничего не объявил официально, а кто-то уже позволяет себе распускать руки и чинить расправу столь подлыми методами! Где тогда закон?

Подумав о том, что его бесстрашный друг после такого потрясения вдруг начал переосмыслять свое поведение и решил «обуздать себя», Кун Жунь испытал одновременно облегчение и горечь, и его взгляд, обращенный на Чжэн Пина, стал невероятно сложным.

Стоило Чжэн Пину увидеть этот влажный взгляд Кун Жуня, напоминающий старую корову, которая смотрит на своего отбившегося от стада теленка, как он сразу понял: тот снова домыслил невесть что и вознесся на вершины собственного воображения.

Помолчав немного и чувствуя себя неуютно под таким взглядом, словно на иголках, он поспешил сменить тему:

— Судя по тому, как спешил Вэнь-цзю, у тебя важное дело?

Тут Кун Жунь вспомнил, что бежал слишком быстро, и, неизвестно, не пострадал ли его внешний вид, поспешно вытер остатки пота с лица, расправил одежды и поправил шапку.

— Ничего особенного, просто сегодня утром на службе я услышал, как вчера... — дойдя до этого места, Кун Жунь кашлянул и быстро сменил тему.

Чжэн Пин прекрасно знал, о чем тот хотел сказать: о том, как во время «рабочего дня» он внезапно услышал, что вчера под вечер Ми Хэн под предлогом извинений примчался к особняку Цао ЦАО, колотил в барабан и покрывал его трехэтажным матом, так что перепуганные слуги едва не лишились чувств; а затем, узнав, что Ми Хэн вызван на допрос к Цао ЦАО, решив, что тот собирается немедленно снести ему голову, он бросился бежать без всякой коляски и по пути случайно столкнулся с ним самим.

— Раз ты не пострадал, пойдем со мной в ведомство. Часом позже заглянешь ко мне на вечернюю трапезу, как следует побеседуем.

Кун Жунь как раз собирался увезти Чжэн Пина с собой, как вдруг, стоило им проговорить здесь всего пару фраз, подоспели стражники Цао ЦАО и попросили Ми Хэна снова пожаловать в резиденцию Сыкуна.

Кун Жунь отнюдь не отличался мягким характером, иначе годы спустя он не стал бы открыто противостоять Цао ЦАО.

Заметив, что стражники появились здесь слишком вовремя, он уловил неладное, намеренно выгнул брови и сурово произнес:

— Его уже вызывали сегодня, с какой стати снова возвращать? Смотрите не перепутайте приказы, заставляя Чжэн Пина ходить туда-сюда понапрасну.

Кун Жунь происходил из знатного рода, будучи потомком Конфуция в двадцатом колене, и пользовался огромным авторитетом. Стражники не смели относиться к нему пренебрежительно. Услышав его сомнения, они немного поколебались и, взвесив все за и против, приоткрыли часть правды:

— Молодой господин из рода Си упал в озеро в резиденции Сыкуна. По словам слуг и юного господина Хэ... в тот момент Отшельник Ми находился как раз неподалеку от места происшествия, поэтому его просят подойти... чтобы прояснить все обстоятельства случившегося.

Выслушав стражников, Кун Жунь слегка нахмурился, в то время как лицо Чжэн Пина осталось совершенно невозмутимым.

— Что это значит? Каким бы прямолинейным и буйным ни был Чжэн Пин, он не опустится до столь мерзких поступков! Какое отношение падение в воду юного господина Си имеет к Чжэн Пину? Судя по вашим словам, слуги и юный господин Хэ тоже там присутствовали — неужели они сами не знают, как все произошло?

Видя, что разгневали Кун Жуня, стражники не посмели продолжать и тихо промолвили:

— Такова воля Шичжуна Си. Шичжун Си души не чает в своем сыне и опасается, что слуги и юный господин Хэ находились слишком далеко и не смогли толком ничего разглядеть, поэтому он хочет попросить Отшельника Ми сопоставить показания.

Кун Жунь рассердился еще сильнее:

— Си Лю вечно находился со мной в натянутых отношениях, и раз уж он знает, что мы с Чжэн Пином близкие друзья, добром это явно не кончится! — после чего твердо заявил: — Я пойду с Чжэн Пином вместе.

Опасаясь скандала и неприятностей по службе в случае отказа Кун Жуню, стражники не стали преграждать ему путь и лишь отправили одного человека вперед доложить обстановку.

По дороге Кун Жунь сказал Чжэн Пину:

— Я знаю твой нрав, ты ни за что не стал бы заниматься подобными грязными делами. Но с чего это Си Лю пытается приплести тебя к падению молодого господина Си в воду?

Чжэн Пин скосил глаза, его выражение лица оставалось невозмутимым, и вместо ответа он спросил:

— Слыхал ли Вэнь-цзю такую поговорку — вор громче всех кричит: «Держи вора!»?

Излишне было вдаваться в подробности — всего нескольких слов хватило Кун Жуню, чтобы в общих чертах восстановить картину происходящего. Он лишь помрачнел и больше ничего не сказал.

Стражники были всего лишь гонцами, поэтому они молча глядели себе под нос и не смели пирикнуть лишний слово. Они уже были наслышаны о «грозной славе» Ми Хэна и сейчас, видя, как тот идет широким, неспешным шагом без тени волнения, прекрасно понимая, что Си Шичжун затеял недоброе, но сохраняя абсолютное спокойствие, испытывали немалое удивление.

Чжэн Пина совершенно не волновало, каким его видят окружающие, да и это расслабленное выражение лица вовсе не было показным.

Он ни капли не переживал из-за этой откровенной провокации.

Глупец, который поддался импульсу, рискнул собственной шкурой и лично попытался столкнуть его в воду, как бы он ни пытался потом замести следы и приукрасить случившееся, все равно оставил слишком много брешей, чтобы можно было сшить всё идеально.

Когда они вернулись в резиденцию Сыкуна, посланный вперед гонец уже ждал их с поручением от Цао ЦАО и проводил в боковую комнату рядом с главным залом.

По логике вещей, раз дело происходило в особняке Сыкуна, да к тому же тонул сын Шичжуна, а сам Си Шичжун потребовал «сопоставить показания», ради приличия Цао ЦАО следовало бы лично председательствовать во главе в качестве хозяина.

Однако сопровождавшие стражники сообщили им, что Цао ЦАО внезапно сразил приступ головной боли и он не может встать с постели, поручив вести дело второму молодому господину Цао Пи.

Уголки губ Чжэн Пина изогнулись в саркастической ухмылке.

Ему не было плохо, когда он пугал загадками, а стоило пройти всего мгновению — и тут же приступ головной боли?

Ми Хэн отродясь не умел «читать атмосферу», и Чжэн Пин вовсе не собирался менять этот образ ради чьего-то сохранения лица.

Он с напускным вздохом протянул:

— Как вовремя у Сыкуна прихватило голову. Быстрее, чем курица несет яйца.

Стоявший рядом Кун Жунь отчаянно замахал на него глазами, но Чжэн Пин сделал вид, что ничего не заметил, хотя все же воздержался от еще более резких высказываний.

Кун Жунь наполовину успокоился, да и стражники мысленно перевели дух.

Всякий понимал, что с этой болезнью Сыкуна что-то нечисто: второму молодому господину в этом году исполнилось всего двенадцать полных лет, и хотя он уже несколько раз сопровождал отца в походах, он все еще оставался полуребенком. Если бы речь шла о чем-то другом — ладно, но сегодняшнее происшествие было из ряда вон выходящим, и поручить разбор столь деликатного дела второму господину... поневоле наводило на размышления.

Вспомнив события вчерашнего дня и недавнюю неприязнь Цао ЦАО к Ми Хэну, стражники мысленно вновь затеплили по свечке за упокой души последнего.

Ми Хэн, разумеется, не ведал, что эти стражники уже мысленно зажгли по нему целый ряд свечей, ступил за порог и перешагнул порог боковой комнаты.

Осенняя вода все же отдавала немалым холодом. Говорили, что тот молодой господин из рода Си хоть и умел кое-как держаться на воде, но из-за неожиданного падения сильно испугался и наглотался холодной воды, поэтому после спасения его поместили в ближайшую к озеру боковую комнату, чтобы отогреть и вылечить, дабы он действительно не занемог.

Когда Чжэн Пин и остальные подошли, в комнате уже разожгли жаровни с древесным углем, нагнав духоту и тяжелый, изнуряющий жар.

Легкая искра сомнения молнией промелькнула в глазах Чжэн Пина.

У тех, кто страдал приступами безумия, чаще всего наблюдалось проявление пяти избыточных страстей, и так называемые приступы буйства и сумасбродства всегда разжигались одним лишь словом — «огонь».

http://tl.rulate.ru/book/211853/27680863