Готовый перевод Pure Evil: Abbot of a Medieval Monastery / Святой обманщик: Как финансовый мошенник захватил Средневековье: Глава 28: Вырубка пшеницы

В апреле солнце Тосканы уже начинало ощутимо припекать.

Обычно в это время года на душе у Пьетро было спокойнее всего, ведь на полях начинала колоситься пшеница. Эти ярко-зелёные стебли стояли ровно и прямо; стоило подуть ветру, как всё вокруг превращалось в шумящее изумрудное море. Это был звук будущего урожая, гарантия того, что вся семья — от мала до велика — не будет голодать.

Пьетро был старым арендатором. Он ухаживал за посевами старательнее, чем за родным отцом. Каждый день он трижды обходил поле, вырывая каждый сорняк и раздавливая каждого вредителя.

Но сегодня Пьетро стоял на коленях в борозде, сжимая в руках мотыгу, и всё его тело била крупная дрожь. Позади него на коленях замерли жена, три сына и две невестки. Вся семья, подобно ряду приговорённых к казни преступников, низко склонила головы, не смея взглянуть на человека перед ними.

Перед ними стоял брат Антонио. На нём была чистая чёрная ряса, а в руках он держал свиток пергамента.

— Пьетро, ты хорошо расслышал приказ господина настоятеля? — спросил Антонио.

Пьетро уткнулся лбом в землю.

— Расслышал… Расслышал, господин монах. Но… но ведь эта пшеница… через два месяца её уже можно будет жать! Как же так… как же можно её сейчас рубить?

Это было против всяких законов — и земных, и небесных. В глазах крестьянина уничтожение не созревшего урожая было грехом более тяжким, чем убийство. За такое Господь мог обрушить с небес громы и молнии, испепелив виновного на месте.

Антонио нахмурился. Глядя на этих невежественных крестьян, он с нескрываемым нетерпением произнёс:

— Пьетро, ты что, ставишь под сомнение решение настоятеля?

— Нет! Что вы, никак нет! — Пьетро в ужасе забился лбом о землю. — Я просто… сердце кровью обливается!

— Сердце кровью обливается? — Антонио холодно усмехнулся. — О пшенице ты печёшься, а о своей душе — нет? Господин настоятель лично осмотрел этот склон. Эту землю избрал Господь, на ней должны расти оливковые деревья. Пшеница, хоть и хороша, — лишь бренный плод. Уничтожить её — значит не разрушить, а очистить землю. Приготовьтесь встретить великую милость.

Антонио сделал особый акцент на слове «милость».

Пьетро не понимал речей о «милости» или «бренности». Он знал лишь одно: когда мотыга опустится, она перерубит корни пшеницы, а вместе с ними — и его собственное сердце.

— Но… господин монах, если мы вырубим пшеницу, мы же умрём с голоду… — не выдержала жена Пьетро и разрыдалась.

— Умрёте с голоду? — Антонио рассмеялся. — Разве монастырь когда-нибудь позволял агнцам Господним умирать от голода? Если будете послушны и исполните волю настоятеля — освободите землю под оливы, — вам не о чем будет беспокоиться. Монастырь милостив. Мы выдадим вам зерно в счёт будущего урожая, чтобы ваша семья пережила эти трудные времена. А когда оливковые деревья покроются плодами, когда потечёт золотистое масло, знаете ли вы, сколько золотых монет сможете заработать? Тогда вернуть монастырю ту малость, что вы взяли в долг, будет проще простого. К тому же, монастырское зерно благословенно. Оно в сто крат вкуснее того, что растёт на вашем поле!

При упоминании о благословенном зерне, которое можно получить заранее, кадык Пьетро дернулся. Но он всё ещё не смел пошевелиться. Зелёные побеги пшеницы, словно живые дети, беззащитно взирали на него.

Лицо Антонио помрачнело, он не желал больше тратить слова впустую.

— Пьетро, вспомни о Бартоло. Противиться воле настоятеля — значит противиться Самому Господу.

Услышав это имя, Пьетро содрогнулся всем телом. Страх мгновенно раздавил жалость к урожаю. Он поднял голову, и по его морщинистому лицу потекли старческие слёзы.

— Я… я вырублю. Прямо сейчас.

Он поднялся и высоко замахнулся мотыгой. Посмотрев на самый крепкий, самый зелёный росток у своих ног, он мысленно взмолился: «Грех-то какой…»

Зажмурившись, Пьетро с силой опустил мотыгу. Хруст — и росток пал. Из места среза брызнул изумрудный сок.

— Рубите! Все рубите! — с налитыми кровью глазами закричал Пьетро на своих родных. — Кто жить хочет — беритесь за дело!

Семья, плача и причитая, принялась за работу. Прекрасное поле на глазах превращалось в месиво, словно по нему пронеслось стадо диких кабанов. Сочные стебли вырывали с корнем и втаптывали в грязь. Плавные зелёные волны сменились грудами изломанных растительных тел.

На далёком холме, заложив руки за спину, за этой сценой молча наблюдал Джованни. Он видел, как крестьяне, обливаясь слезами, собственноручно уничтожают свою надежду.

— Господин настоятель, — стоявший позади него брат Лука не выдержал, — не слишком ли это жестоко? Ведь до жатвы осталось всего два месяца. Жаль трудов.

— Лука, чтобы построить новый дом, нужно сначала снести старый. Пока они не избавятся от этой дешёвой пшеницы, в их головах не будет ничего, кроме мыслей о куске хлеба. Я хочу, чтобы они поняли: земля сама по себе их не прокормит. Только опираясь на монастырь, опираясь на меня, они смогут выжить. Это не разрушение. Это… первоначальное накопление капитала.

Последние слова он произнёс очень тихо, на языке, которого Лука не знал.

***

Работа продолжалась до самого вечера. Залитый солнцем склон Пьетро превратился в голое пятно бурой земли. Пшеничные ростки были погребены в почве, став простым удобрением. Пьетро сидел на меже, глядя на это мёртвое поле остекленевшими глазами. Его ладони были покрыты кровавыми мозолями, а рукоять мотыги окрасилась красным.

— Достаточно, — подошедший Антонио бесцеремонно пнул его по ноге. — Хорошо поработал. Собирайся и иди со мной в монастырь. Господин настоятель желает тебя видеть.

Пьетро вздрогнул. Видеть настоятеля? Неужели он сделал что-то не так и его ждёт наказание? Не смея расспрашивать, он торопливо поднялся и, не оглядываясь на семью, в трепете последовал за Антонио.

В монастыре Пьетро привели в комнату, предназначенную для мирских дел. В помещении было сумрачно, горели лишь две свечи. На столе лежал лист пергамента, испещрённый плотными строчками латыни, которую Пьетро не понимал. Брат Филиппо сидел за столом и что-то быстро писал. Заметив вошедшего крестьянина, Филиппо отложил перо и указал на табурет напротив:

— Садись.

Пьетро не посмел сесть и просто опустился на колени. Спустя мгновение дверь открылась, и вошёл Джованни.

— Пьетро, вставай, ну же.

Джованни лично подошёл к нему и помог подняться. Посмотрев на натруженные руки крестьянина, покрытые мозолями и кровью, он тяжело вздохнул:

— Ты славно потрудился, сын мой.

Этот вздох прорвал плотину в душе Пьетро, и обида вырвалась наружу.

— Господин настоятель… — всхлипнул он. — Всю пшеницу… всю вырубили.

— Знаю, знаю, — Джованни сочувственно похлопал его по руке. — Знаю, как тебе больно. Но поверь, Пьетро: старое должно уйти, чтобы освободить место новому.

Он подвёл Пьетро к столу и указал на пергамент:

— Посмотри на это. Это — милость. Особая благодать, которую Господь ниспослал именно тебе. Мы называем это «Контракт божественной благодати на посадку».

http://tl.rulate.ru/book/205755/25628629