Готовый перевод Harry Potter: The Mudblood Alchemist / Гарри Поттер: Алхимик-грязнокровка: Глава 17

Первые две недели в Хогвартсе сложились в распорядок, и Роуэн был за это благодарен. Он провёл одиннадцать лет, живя по звонкам, сменам дежурств и прихотям своей надзирательницы, и предсказуемость занятий, приёмов пищи и домашних заданий была тем, с чем он умел работать.

Место для практики он нашёл на третий вечер в замке — коридор на четвёртом этаже, которого все избегали из-за портрета по имени Персиваль Напыщенный, который выкрикивал оскорбления в адрес любого, кто проходил мимо. Во вторую попытку Роуэн попробовал похвалить бороду на портрете, и Персиваль от удивления так притих, что Роуэн успел пройти через дверь в конце коридора прежде, чем тот вспомнил, как быть грубым.

Комната за дверью была пыльной и забытой, со старыми партами, сдвинутыми к стенам. Он приходил сюда каждую ночь после того, как в спальне становилось темно, и отрабатывал заклинания, до которых класс ещё не дошёл: Режущее заклинание, Восстанавливающее заклинание и Щитовые чары. Он колдовал до тех пор, пока магия внутри него не начинала ощущаться тонкой и содранной, той самой усталостью до костей, которую учебник Уоффлинга описывал как признак магического ядра, доведённого до предела. Потом он ложился спать и просыпался чуть сильнее. Он пока не мог этого доказать, но это продолжало происходить.

На второй неделе профессор Уизли перевела их от игл к превращению камней в пуговицы. Трансфигурации Роуэна неизменно были среди лучших в классе, хотя гриффиндорская девочка по имени Крессида Блюм на второй попытке составила ему серьёзную конкуренцию. Её пуговицы были почти такими же чистыми, как его.

Заклинания у профессора Ронена были самым шумным занятием во всём замке. На втором уроке он устроил дождь прямо в классе — настоящая вода падала с заколдованного потолка, — а потом одним взмахом палочки высушил всех и ухмыльнулся так, будто всю неделю ждал возможности это сделать.

На второй неделе по Зельеварению они варили Сонное зелье. У Роуэна оно получилось правильного оттенка лаванды, тогда как большая часть класса произвела серую жижу. Шарп осмотрел его, сказал: «Сойдёт», — и пошёл дальше.

Айрис, работавшая рядом с ним, сварила зелье чуть слишком тёмным. Шарп остановился у её места.

— Вы ошиблись с кровью саламандры. На полдрахмы больше, чем нужно. Три из десяти.

Айрис выглядела так, словно её ударили по лицу. Но к следующему уроку она отмеряла ингредиенты так тщательно, что Роуэн слышал, как она считает себе под нос, и её Зелье забывчивости получилось ровно того оранжевого оттенка, который описывал учебник. Шарп прошёл мимо её котла, остановился и ничего не сказал.

История магии оставалась именно такой, как обещала Маргарет. Ко второй неделе Роуэн уже приносил на урок собственное чтение, подпирая учебник за пергаментом, пока Биннс монотонно гудел о Международной конфедерации магов. Никто не замечал, меньше всех сам Биннс.

Профессор Гекат вошла на их первый урок Защиты от тёмных искусств так, как входят в комнату, когда уже знают, где находятся все выходы. Ей было чуть за сорок, с тёмными волосами, тронутыми серебром, и выражением лица, которое подсказывало, что она видела вещи, которые не собиралась обсуждать с одиннадцатилетними. Она не представилась. Она не поприветствовала их.

Она направила палочку в потолок, и скелет валлийского зелёного дракона рухнул на шесть футов вниз к первому ряду.

Гектор Фоули бросился боком со стула. Скелет остановился в дюймах над партами и повис там, с раскрытой пастью, пустыми глазницами глядя вниз на комнату, полную детей, которые только что узнали нечто важное о своей новой преподавательнице.

— Вот что происходит, когда вы не следите за происходящим, — сказала Гекат. — В этом кабинете я ожидаю, что ваши глаза будут направлены вперёд, а палочки будут в пределах досягаемости в любое время. Если вы когда-нибудь столкнётесь с тёмным волшебником, а некоторые из вас столкнутся, он выберет момент, когда вы чувствуете себя в наибольшей безопасности. Именно так работает тёмная магия.

Она взмахнула палочкой, и скелет поднялся обратно к потолку.

— Я профессор Гекат. До того как прийти в Хогвартс, я восемнадцать лет работала в Отделе тайн. О некотором из того, чем я там занималась, я не могу говорить и не стала бы говорить, даже если бы могла. Что я могу вам сказать, так это то, что я сталкивалась с тёмной магией в формах, от которых вашим худшим кошмарам снились бы кошмары, и я выжила потому, что была готова. К концу этого года вы будете знать, как накладывать Щитовые чары, Отталкивающее заклятие и Обезоруживающее заклятие. Вы будете знать, как распознавать признаки проклятия и как реагировать, когда кто-то направляет на вас палочку и намерен ею воспользоваться. Однако решите ли вы относиться к этому серьёзно — это ваш выбор.

Она начала с Flipendo, Отталкивающего заклятия. Большинство учеников едва могли произвести толчок. Роуэн практиковал Flipendo ещё до начала семестра, и его первое заклинание в классе отбросило тренировочный манекен назад так сильно, что тот ударился о стену. Гекат остановилась посреди обхода класса, чтобы посмотреть на него. Она наблюдала, как он произнёс его ещё дважды, затем двинулась дальше.

После урока, когда ученики выходили из класса, он увидел, как она что-то записывает в маленький блокнот на своём столе. Она поймала его взгляд и встретилась с ним глазами, и выражение её лица ничего не выдало.

Мадам Когава преподавала Полёты так, как Шарп преподавал Зельеварение: с требованиями, которые не сгибались, и без всякого интереса к тому, нравится ли вам им соответствовать. Она была японской ведьмой, училась в Махотокоро и проходила отбор в «Тойохаси Тэнгу», прежде чем травма положила конец её спортивной карьере.

Роуэн никогда не сидел на метле. Он читал о полётах, понимал механику, и ничто из этого не помогло, когда он оттолкнулся от земли, земля провалилась вниз, а его тело понятия не имело, что с собой делать. Повороты у него были неуклюжими, контроль высоты — плохим, и Когава молча наблюдала, как он шатко проходит первый урок. В конце она сказала:

— Эшкрофт, у вас слишком жёсткая хватка. Вы боретесь с метлой вместо того, чтобы работать вместе с ней. Приходите ко мне в часы приёма, если хотите улучшить результат.

Каждый другой предмет вознаграждал то, в чём он был хорош: чтение, мышление и внимательное отношение к деталям. Полёты вознаграждали то, чего у него не было, а Роуэн провёл детство, ползая под вращающимися станками, а не катаясь на мётлах.

Во время второго урока, когда он пытался уговорить школьную метлу повернуть налево, Имельда Рейес пролетела кругом мимо него. Она летала так, как некоторые люди дышат, — не думая об этом.

— Это правда лучшее, на что ты способен, Эшкрофт?

Он не ответил. Он сосредоточился на том, чтобы держаться ровно.

— Полёты требуют настоящего таланта, — сказала Имельда достаточно громко, чтобы ученики внизу её услышали. — Нельзя просто прочитать книжку и притвориться, что знаешь, что делаешь. Но, полагаю, это всё, на что грязнокровка вообще способен. Притворяться.

Руки Роуэна крепче сжались на рукояти. Голос он сохранил ровным.

— Я учусь.

— Ты позоришься. — Она сделала бочку — непринуждённую и идеальную, так, как хвастаться может только тот, кто действительно хорош. — Честно говоря, некоторым людям просто не суждено летать. Или вообще быть здесь.

— Мисс Рейес.

Голос мадам Когавы донёсся с земли. Выражение лица Имельды изменилось.

— На землю. Сейчас же.

Она плавно спустилась. Когава встретила её посреди поля.

— Двадцать очков со Слизерина. И вы напишете мне три фута пергамента о вкладе маглорождённых игроков в развитие современной техники квиддича, сдать к понедельнику.

— Но, мадам, я просто…

— Вы демонстрировали, что у вас превосходный контроль метлы и никакого понимания, когда следует держать рот закрытым. — Когава отвернулась, и на этом всё закончилось.

После урока Айрис шла рядом с ним к замку.

— Насчёт полётов она не ошибается, — наконец сказал Роуэн.

— Она ужасная, — сказала Айрис.

Эдмунд догнал их, выглядя расстроенным.

— Я хотел что-нибудь сказать, но к тому времени, как подошёл достаточно близко, Когава уже вмешалась.

— Всё нормально, — сказал Роуэн. — Она потеряла двадцать очков и получила эссе на три фута. Это хуже всего, что я мог бы сказать.

Они продолжили идти. Но Роуэн заметил, переходя внутренний двор, что несколько слизеринцев смотрят на него с крытой галереи. Они смотрели так, как люди смотрят на что-то, о чём ещё не решили, что думать.

***

http://tl.rulate.ru/book/199377/22947539