Готовый перевод Writing My Life: When Reality Becomes a Story / Записки из реальности: когда жизнь пишет сама себя: Глава 14

Свет экрана телефона тускло освещал лицо Цинвань. Она смотрела на одинокую голосовую запись в окне чата WeChat, застывшую в недоумении. Запись длилась всего три секунды, отправлена в час ночи пять минут, с чисто черного аватара.

Она затаила дыхание, кончики пальцев с едва заметной дрожью осторожно коснулись экрана.

Сначала в наушниках раздался слабый треск, словно сигнал, пронзающий тишину ночи. Затем полился голос.

Не холодные команды, не низкое «не бойся» и не беспомощное «угу». А небрежное, почти невнятное напевание.

«Мм… ля-ля-ля… ветер дует… старые времена…»

Голос был тихим, с хрипотцой и ленивой вялостью, словно только что проснувшегося, произносил слова нечетко, мелодия плыла, как во сне. На фоне слышалось неясное сопение спящих соседок по комнате.

Всего три секунды, и обрыв.

Но сердце Цинвань в этот момент забилось в бешеном ритме! Как камень, брошенный в глубокое озеро, вызвал тысячи волн! Она открывала запись снова и снова, слушая невнятное, похожее на сон напевание, раз за разом. Пальцы бессознательно скользили по краю наушника, словно пытаясь ощутить остатки тепла в голосе и… какую-то почти хрупкую расслабленность, которую она никогда не могла уловить в Дунбе.

Он… поет?

Тот вечно спокойный, сдержанный, скупой на слова Дунбе, ночью, когда все спят, вот так неосознанно напевает?

Это открытие, словно глубоководная бомба, брошенная в озеро ее сердца, взорвало дневную усталость Цинвань. Она почувствовала себя первооткрывателем, обнаружившим новый континент, и огромное любопытство, смешанное с тайным восторгом, охватило ее. Это было важнее, чем узнать, что внизу у него живет кошка, важнее, чем знать, что он любит есть рамен, и даже важнее, чем получить ту «фотографию с нажатием на ногу»! Голос — его главное оружие, его знакомый канал связи. А пение… это совершенно другое измерение!

Она почти мгновенно открыла поле ввода, пальцы с решимостью обреченной и нескрываемым ликованием напечатали строку:

> **Цинвань**: !!! [Эмодзи шока][Эмодзи шока][Эмодзи шока]

> **Цинвань**: Дунбе! Ты пел?! Ты умеешь петь?! [Эмодзи прыжка на месте]

> **Цинвань**: Что это было сейчас! Какая песня?! Так красиво! [Эмодзи сияющих глаз]

Отправив сообщение, Цинвань тут же прикрыла экран телефона грудью, словно совершив что-то предосудительное, щеки ее пылали. Как он отреагирует? Не сочтет ли он ее надоедливой? Не пожалеет ли, что отправил эту голосовую запись?

Время шло. Экран напротив молчал. Огромное чувство разочарования начало распространяться. Конечно… она была слишком напористой? Наверное, он просто лунатил и случайно отправил...

Как только Цинвань в расстройстве собралась выключить телефон и лечь спать, раздался легкий «дзынь»!

> **Дун**: …не пел.

> **Дун**: Ошибся в напеве. Баобао.

Не пел.

Ошибся в напеве.

Шесть слов плюс обращение, словно неловкая попытка что-то скрыть. Слово «баобао» казалось прикрепленным в последний момент, чтобы успокоить ее слишком бурную реакцию.

Но глаза Цинвань мгновенно просветлели! Он не отрицал! Он просто сказал «ошибся в напеве»! Это означало, что он признал, что это был его голос! И… он объясняется! Это было невиданно!

Огромная, бесстыдная смелость мгновенно наполнила ее!

> **Цинвань**: И так красиво звучит! [Эмодзи судорожного кивания]

> **Цинвань**: Спой еще! [Эмодзи сложенных в мольбе рук]

> **Цинвань**: Всего кусочек! [Эмодзи жалобной мордашки]

> **Дун**: …спит. Баобао.

Ответ был кратким, с неоспоримым смыслом завершения. Но Цинвань почувствовала себя так, словно ей сделали укол адреналина! Он не отказал напрямую! Он сказал «спит», а не «нет»!

Этот крошечный сигнал, словно искра, зажег ее «задуманное» новое поле битвы — она хотела услышать, как поет Дунбе! Слушать открыто! Не бормотание во сне, не ошибку в напеве, а песню, спетую только для нее одной!

В следующие несколько дней «заказывать песни» стало новой стратегией Цинвань, проникающей в их повседневную жизнь.

Поздно вечером, в 21:30, время игр. Команда из четырех человек с трудом продвигалась по карте джунглей, у края ядовитого круга.

— Дунбе, — голос Цинвань прозвучал в голосовом чате команды, с уместной легкостью, — слышал, сейчас новая песня стала популярной, называется «К облакам», ты слушал?

В наушниках на секунду повисла тишина. Цзифэн тут же отозвался: — Слушал, слушал! Босс! Эта песня такая целительная!

Найтан тоже мягко согласилась: — Да, сестричка~ Мелодия очень нежная~

Голос Дунбе оставался ровным: — …сосредоточьтесь на побеге от яда. Шаги за деревом слева.

Тема была безжалостно оборвана. Первая попытка, провал.

В субботу днем Цинвань, прикинув, что у него нет занятий, позвонила.

В наушниках раздался шорох переворачиваемых страниц.

— Дунбе~ — голос Цинвань стал мягче и слаще, — отчеты писать тяжело, да? Хочешь… послушать песню и расслабиться?

— Угу, — он откликнулся, но в его голосе не было эмоций.

— Тогда я спою тебе?

— … — в наушниках раздавался только шорох переворачиваемых страниц.

— Или… ты споешь мне?

Наконец, она перешла к делу.

Шорох страниц прекратился. В наушниках повисла короткая, удушающая тишина.

— …Отчет, — произнес он два слова, в голосе слышалось легкое раздражение от прерванной мысли.

— О… ладно… — голос Цинвань мгновенно притих. Вторая попытка, провал.

Терпеливо сражаясь, упорно терпя поражения. Цинвань, словно упорная пчелка, жужжала вокруг цели «заказать песню».

> **Цинвань**: [Поделилась ссылкой на песню «Меркурий»]

> **Цинвань**: Эта песня! Идеально подходит для прослушивания вечером! Дунбе, ты умеешь ее петь? [Эмодзи любопытства]

> **Дун**: …не умею.

> **Цинвань**: [Поделилась ссылкой на песню «Цилисян»]

> **Цинвань**: Классика вечна! Эту-то точно умеешь? [Эмодзи ожидания]

> **Дун**: …забыл.

> **Цинвань**: [Поделилась ссылкой на песню «Солнечный день»]

> **Цинвань**: А эту? А эту? [Эмодзи сияющих глаз]

> **Дун**: …шумно.

Не пробиться! Никак не подступиться! Цинвань сердито скрипнула зубами, глядя на экран телефона, но ничего не могла поделать. Этот ледяной Дунбе, когда дело касалось пения, обладал обороной уровня MAX!

Однако Цинвань не сдавалась. Она начала менять стратегию, больше не требуя напрямую, а стала похожа на музыкального диджея, каждый день делясь с ним песней, которая, по ее мнению, подходила его голосу или имела трогательную мелодию. Тексты сообщений изменились с «ты умеешь петь?» на «эту песню очень хорошо слушать, когда думаешь о чем-то», «слушать это в дождливый день очень атмосферно», «слушать это во время пробежки — отличный ритм».

Она была как терпеливый садовник, в самом твердом уголке стены его сердца, осторожно сеяла семена музыки, ожидая цветения, которое, возможно, никогда не наступит.

Поворотный момент произошел в один душный пятничный вечер перед грозой.

Цинвань задержалась на работе до позднего вечера. Выходя из офисного здания, она увидела, что небо уже стало темно-пурпурным, словно чернила, воздух был настолько плотным, что казалось, из него можно выжать воду, а вдалеке глухо рокотал гром. Усталость нахлынула волной, и она, волоча ноги, побрела к станции метро.

Телефон завибрировал. Это был звонок от Дунбе.

Она ответила, в голосе была сильная усталость: — Алло…

— Угу, — послышался его голос, на фоне — обычные звуки печатания на клавиатуре в общежитии, — пошел дождь. Зонта нет?

— Нет… — Цинвань подняла голову, посмотрела на чернеющее небо, настроение еще больше упало, — только с работы… чувствую, промокну до нитки…

— Найди, где спрятаться, — его команда была лаконичной.

— Угу… — Цинвань отозвалась, но не остановилась, желая как можно скорее добраться до станции метро.

В наушниках на несколько секунд повисла тишина. Звуки клавиатуры тоже прекратились. Как раз когда Цинвань подумала, что он, как обычно, собирается молча поддержать ее, из наушников вдруг донесся легкий звук вдоха.

Затем, голос, с невиданной ранее, робкой, крайне неумелой импровизированной импровизацией, пронзил треск и медленно полился в ее уши:

«Маленький желтый цветок истории…»

«Лепестки его с самого рождения…»

«Качели детских лет…»

«Кружатся в памяти до сих пор…»

Это была «Солнечный день»! Та самая, которую она поделилась с ним два дня назад! Тогда он ответил только «шумно»!

Шаги Цинвань мгновенно застыли на месте! Будто ее поразил невидимый разряд молнии! Сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь гулом в барабанных перепонках!

Его голос! Больше не был холодным, как команда, или низким, как успокоение! Это было с юношеской неловкостью, с легким напряжением, и даже с несколькими фальшивыми нотами… пение! На фоне — едва слышный треск из его общежития, словно он создавал примитивный ритм для этого неуклюжего исполнения.

Он пел очень медленно, выговаривая слова с усилием, словно пытаясь вспомнить текст. Без аккомпанемента, только его чистый, с юношеской текстурой голос, в тихий вечер, на фоне глухого рокота грома, неуклюже рисовал «маленький желтый цветок истории» и «качели детских лет».

«…РеСоСоСиДоСиЛя…»

«СоЛяСиСиСиСиЛяСиЛяСо…»

«…Ветер играл вступление, глядя в небо…»

«Я вспомнил, как лепестки пытались упасть…»

В припеве он явно запнулся, фраза «тот день, когда я прогулял ради тебя» прозвучала нечетко, в конце — с ноткой смущенной дрожи. Но эта неуклюжесть заставила сердце Цинвань трепетать сильнее, чем любое идеальное исполнение! Словно невидимая рука крепко сжала ее сердце, вызывая кислую и жгучую боль!

Дождь начал капать редкими каплями, ударяя по волосам и плечам Цинвань, холодно. Но она этого совсем не замечала. Она стояла на шумной вечерней улице, под усиливающимся дождем, крепко прижимая телефон к уху, словно схватив единственное тепло и звук во всем мире.

Слезы хлынули без предупреждения, смешиваясь с холодными каплями дождя, стекая по щекам. Не от грусти, а от огромного, почти захлестывающего счастья и невообразимого потрясения!

Он спел!

Он действительно спел!

Для нее!

В этот усталый, дождливый вечер, когда она возвращалась домой, своим голосом, который никогда никому не показывал, неуклюже, тихо, он создал для нее «солнечный день»!

Пение прекратилось. В наушниках слышалось только его слегка учащенное дыхание и тихий шелест дождя за окном.

«……» — распространялось молчание, с послевкусием исполнения и едва уловимой нервозностью.

Цинвань сильно втянула носом воздух, пытаясь сделать голос менее дрожащим, но с сильным придыханием и нескрываемой огромной радостью:

«Дунбе…»

«Угу?»

«Ты фальшивил.» — она всхлипнула, но рассмеялась, — «…Но, это было так красиво. Это лучшая «Солнечный день», которую я когда-либо слышала.»

В наушниках повисло еще более долгое молчание. Только шум дождя и его дыхание.

Как раз когда Цинвань подумала, что он снова спрячется в свою раковину, его голос прозвучал снова, с ноткой облегчения и невиданной ранее, почти нежной снисходительностью:

«…Угу.»

«Понял. Баобао.»

Дождь усиливался, размывая очертания города. Но Цинвань стояла под дождем, сжимая телефон, плача как дура, но смеясь как ребенок. Холодная вода пропитывала одежду, но в груди словно горел маленький, горячий солнечный луч.

Та неуклюжая, фальшивая, спетая для нее песня стала самым теплым битом сердца в этот дождливый вечер.

А ее давно задуманная «музыкальная станция» в этот момент была им лично включена, и полилась бесценная мелодия, принадлежащая только им двоим. Она знала, что с этого момента его голос для нее открыл новое, совершенно новое измерение, в котором она будет утопать.

http://tl.rulate.ru/book/198520/22708152