Готовый перевод Seven-Year-Old Girl Sends Monster Father to Prison / Семилетняя девочка против чудовища: месть невинности: Глава 5

Ли Хунмэй не стала преследовать. Она бросила нож, обернулась, подняла Пу Сяоин на руки и легонько коснулась пальцами шишки на затылке дочери: — Больно?

Пу Сяоин покачала головой, глаза ее сияли: — Мама, ты такая сильная.

Ли Хунмэй улыбнулась: — Глупышка.

Рана на лице разошлась, и по ней проступили капельки крови. Она и не стала вытирать. По сравнению с синяками на пояснице и тупой болью под ребрами, эта легкая боль была почти утешением.

Эта жизнь похожа на ее старую кофту: порвется – залатай, залатанная – порвется снова, цвет давно выцвел.

Женщина, став матерью, обретает в костях железо, выросшее само.

Капельки крови на ресницах Ли Хунмэй дрожали с каждым вздохом.

Она вспомнила ночь десять лет назад, когда ее похитили. Тогда бандиты тоже брызнули ей кровью в лицо, только тогда она текла у нее из носа.

— Мама... — Пу Сяоин дергала ее за брючину, голос ее был тонким, как игла, — Бак... бак треснул.

Ли Хунмэй опустила взгляд. Из трещины в водяном баке струилась вода, смешиваясь с кровью, и тут же дернулся бледный, обрубленный палец, лежавший рядом с отрезанным миньцем Пу Дачжу.

Снаружи послышались беспорядочные шаги, кто-то крикнул: — Пу Дачжу! Что случилось?

Ворота двора распахнулись, свет факелов хлынул внутрь, и толпа людей ввалилась во двор.

— Ли Хунмэй! Твой муж сказал, ты кого-то порезала? — раздался дребезжащий голос старосты деревни.

Ночной ветер тоже переменился, смешивая смрад свинарника с запахом крови. Старая кофта Ли Хунмэй прилипла к спине от ветра, обнажая худые кости.

Пу Сяоин, выглядывая из щели в воротах, увидела, как лунный свет вытянул тень мамы, сделав ее длинной, способной накрыть собой весь двор. Конец тени упал как раз на бледный обрубленный палец Пу Дачжу.

Ли Хунмэй выпрямилась и вышла вперед. Лунный свет упал на нее, отбрасывая на землю тонкую и твердую тень.

— Да, — сказала она, — это я.

Эти три слова упали на землю, тяжелее обрубленного пальца Пу Дачжу, и весь двор разом затих.

Толпа, словно перевернутая горячая сковорода с водой, мгновенно взорвалась, а затем резко замерла, после чего разразилась пересудами:

— Этот Пу Дачжу, как камень в нужнике – и вонючий, и твердый! Проиграл все яйца, только и знает, что дома жену и детей мучить, что за ничтожество!

— Ли Хунмэй давно бы его должна была порезать! Такому мужику, с яйцами, ни на что не способному, но сильному в битье женщин, даже Яньванъе[1] руки бы не подал!

Старина Чжао, хромой, подошел ближе с керосиновой лампой, издавая хриплый смешок: — Строгие меры[2] ведь только несколько лет назад закончились? Тебе кости опять зачесались?

Бесчисленные взгляды пригвоздили ее к месту: любопытные, изучающие, злорадные, и лишь один, едва заметный, взгляд восхищения. Она выпрямилась под этими взглядами, оказалось, что если выпрямить спину, небо не упадет.

Пятнадцатилетний дурачок А Мао протиснулся вперед всех, вдруг присел и окунул пальцы в кровь, поднося ко рту.

— Хлоп!

Его мама шлепнула его по затылку подошвой от туфли, звук получился глухим.

— Хе-хе! Сладко…

А Мао улыбнулся, причмокивая окровавленным ртом.

А Мао почувствовал, что обрубленный палец похож на вяленую колбасу, которую едят на Новый год.

Пока мама не видела, он подобрал его и спрятал в карман. Пальцы через грубую ткань штанин кололи его бедро, щекотно.

Завтра надо будет показать Эр Я у ворот деревни, она точно обделается от страха – подумав об этом, он сам намочил штанишки.

Пу Сяоин сжалась под задним окном, слыша, как Пу Дачжу воет: — Эта сумасшедшая хочет меня убить! Посмотрите на мои руки!

— Мучить свою жену и детей, и еще смеешь кричать!

Староста деревни постучал черенком трубки по подошве своих ботинок, искры полетели к ногам Пу Дачжу: — Раз уж дошло до отделения полиции, это для тебя считается насилием над женщиной и детьми, получишь не меньше трех лет.

— Кхе! Кхе! Плюнь!

Он повернулся и сплюнул: — Односельчане скинутся тебе на долги, еще раз проиграешь –

черенок трубки вдруг ткнулся в кадык Пу Дачжу, — рудиментарные девять пальцев тоже отрублю и скормлю собакам.

Вой Пу Дачжу резко оборвался, словно кто-то пережал ему горло. Он боялся властей больше, чем ножа в руках жены. Горы карточных долгов его не сломили, но эти три слова – отделение полиции – могли мгновенно сделать его на три пункта ниже.

Он сжался в углу, кровь из отрубленного пальца размочила глину на стене, превратив ее в красное месиво.

Он тупо уставился на ноги Ли Хунмэй – те самые потрепанные тканевые туфли на тысячу слоев, купленные еще на свадьбу.

Пу Сяоин, сжавшись под задним окном, впилась ногтями в трещину оконной рамы. Занозы впились в пальцы, но она не чувствовала боли.

Вой Пу Дачжу, словно хвост дикой собаки, попавший под каблук, то громче, то тише, наконец превратился в прерывистое всхлипывание.

Его отрубленный палец продолжал кровоточить, капли крови стекали по его запястью на землю, оставляя маленькие ямки.

Староста деревни присел, и его трубка с стуком ударила Пу Дачжу по лбу. Искры попали на его брови, опалив небольшой пучок волос, и в воздухе запахло горелым.

— Ах ты, щенок, еще орешь? Еще орешь – и я тебе оставшиеся собачьи лапы тоже отрублю!

Пу Дачжу тут же замолчал, но в горле у него все еще булькало, словно он не мог проглотить свою ненависть.

Ли Хунмэй стояла в центре толпы. Лунный свет падал на нее сзади, ее тень черной массой давила на землю. Уголки ее губ все еще кровоточили, но спина ее была выпрямлена, словно в кости был вставлен железный стержень.

— Хунмэй… — староста деревни вздохнул, потер трубкой о подошву ботинка, — Дело-то серьезно разрослось, что ты теперь будешь делать?

Ли Хунмэй промолчала, лишь подняла руку и рукавом вытерла кровь с уголков губ. Рукав был из грубой ткани.

Эту кровь не вытрешь до конца, как и неприятности в этой жизни: одна закончится – появится другая. Она просто перестала вытирать, позволяя этому привкусу крови оставаться у губ. Когда человек доходит до дна, ему уже ничего не страшно.

Из толпы вдруг вынырнула сгорбленная тень – старый холостяк деревни. Он подошел ближе, изо рта его несло испорченным вином: — По-моему… эту прогульщицу надо утопить в свином бочке!

Толпа заволновалась.

Ли Хунмэй резко подняла голову. Глаза ее были черны, как высохший колодец, и прямо смотрели на Чэнь Хромого.

Старый холостяк испугался ее взгляда и отступил на полшага. Пяткой он наступил на обрубленный палец Пу Дачжу. Пу Дачжу взвыл, словно резаная свинья.

— Утопить в свином бочке? — Ли Хунмэй рассмеялась. Смех ее был сухим, как будто наждачная бумага терла железо, — Дядюшка Чэнь, а когда тебя застали врасплох, подглядывающим за купанием вдовы в соседней деревне, тебя что, не утопили?

Лицо старого холостяка стало багровым, как печеночная колбаса. Уголек, который он держал в руке, с грохотом упал на землю.

— Ха-ха-ха-ха!

Толпа разразилась хохотом.

Несколько женщин, постоянно подвергавшихся избиениям, сначала присоединились к смеху, но потом их губы обвисли, взгляды украдкой метнулись к их мужьям, и они быстро опустили глаза, теребя уголки одежды, от которых так и не удалось отчистить грязь. Их смех звучал как насмешка над их собственной судьбой.

Ночной ветер внезапно переменился, принеся кисловатый запах свинарника и запах крови, и проник в ноздри каждого.

Пу Сяоин увидела, как тень Ли Хунмэй слегка заколебалась в лунном свете, словно могла упасть в любой момент, но она не упала.

— Кхе! Кхе! Кхе!

Староста деревни кашлянул и постучал черенком трубки по земле. Толпа затихла.

— Всё! Расходитесь! — он испепелил Пу Дачжу взглядом, — Еще будете буянить, завтра отправлю вас в отделение полиции!

Пу Дачжу сжался, но взгляд его, словно нож, впился в Ли Хунмэй.

Толпа медленно разошлась, шаги смешались, словно стая крыс, шурша, юркнула обратно в норы.

Старик Чжао, хромой, остался последним. Его керосиновая лампа освещала его отсутствующее ухо. Рана давно зажила, но именно сейчас вдруг заныла.

— Хунмэй. — Он выдавил эти два слова из горла, словно выкашливая рыбью кость, застрявшую тридцать лет, — Тогда, когда тебя похитили…

Спина Ли Хунмэй застыла. Ночной ветер поднял подол ее одежды, обнажив на поясе синяк – это Пу Дачжу вчера бил ее ножкой от табуретки.

— Старые, как яичный желток, дела. — Она не обернулась, голос ее был холоднее лунного света, — Вам уже пора отдыхать.

Наконец остались только староста деревни, Пу Дачжу и Ли Хунмэй.

Староста деревни вздохнул, достал из кармана полупачку мятых сигарет и протянул Ли Хунмэй одну.

Ли Хунмэй не взяла.

Староста деревни не обиделся, сам закурил и глубоко затянулся.

— Хунмэй… твой муж, конечно, негодяй, но ты ведь порезала человека, это дело…

Ли Хунмэй прервала его: — Я порезала скотину.

Ли Хунмэй взглянула поверх плеча старосты деревни на цветочное платье Пу Сяоин, висевшее на веревке для сушки белья – прошлым летом, в самый зной, ребенок стирал его на речном берегу, песок ободрал пальцы до крови, но она смеялась: — Мама, это гораздо легче, чем быть битой.

— Товарищ Чжан. — Она внезапно употребила это давно забытое обращение, — Тогда ты взял меня за руку и сказал: «Женщине нужно смириться с судьбой». — Она провела кончиками пальцев по кровавому пятну на воротнике. — Я уже достаточно смирилась с этой судьбой? Тогда ты получил три процента комиссии от похитителей, а теперь притворяешься праведником?

Староста деревни поперхнулся, пепел упал на его ботинок, прожогов маленькую дырку.

Его лицо мгновенно изменило цвет то синего, то красного, и наконец из зубов он выдавил: — …Это все старые истории! Сейчас другое время! Ты порезала человека, это неправильно!

Пу Дачжу корчился от боли, но губы его не сдавались, он взревел: — Ли Хунмэй! Ты, продажная шлюха! Я купил тебя за чистые деньги, даже собака виляла бы хвостом! Ты смеешь меня резать? Я тебе скажу! Ты моя женщина, живая и мертвая, из семьи Пу! Пока я дышу, я могу утопить вас обеих в бочке с мочой! Думаешь, сможешь перевернуть небо? Как бы не так!

— Вилять хвостом? — Ли Хунмэй усмехнулась. Смех ее был сухим, как трещина на высохшей земле, — Вилять хвостом – дело собаки. Я, Ли Хунмэй, человек. Я должна жить стоя.

Сказав это, Ли Хунмэй повернулась и пошла в дом. Спина ее была худа, как жердь, но каждый шаг был твердым, словно она вбивала землю в яму.

Пу Сяоин выскользнула из-под окна и побежала за ней. Ночной ветер дул прохладно, вызывая мурашки на затылке. Она протянула руку и потянула за край одежды Ли Хунмэй. Ткань была промокла от пота, влажная.

— Мама… — тихо позвала Пу Сяоин.

Ли Хунмэй остановилась, посмотрела на нее. Лунный свет падал на нее сверху, ее лицо скрылось в тени, лишь корочка крови на губах ярко блестела.

— Боишься? — спросила она.

Пу Сяоин покачала головой, черные зрачки блестели, как два стеклянных шарика: — Инцзы не боится.

Ли Хунмэй протянула руку, и грубые подушечки пальцев потерли щеку Пу Сяоин, стирая слезинку, которая неизвестно когда появилась.

— Запомни, слезы – для мертвых. — сказала она, — Живые только истекают кровью. Кровь горячая, высохнет – и человек остынет. Но пока в ней есть хоть капля тепла, нужно стоять.

Пу Сяоин схватила Ли Хунмэй за запястье, нащупала выпужий шрам – это Пу Дачжу обжег ее сигаретой в прошлом году.

— Мама, тебе, наверное, очень больно? — пальцы ребенка, словно перышко, гладили эти впалые и выпуклые шрамы.

Ли Хунмэй посмотрела на луну за окном: — Тело болит три дня, сердце – тридцать лет.

Пу Сяоин подняла лицо, лунный свет освещал ее нежную шею: — Мама, что такое сердце болит?

Ли Хунмэй долго молчала, так долго, что даже шум ветра за окном стал отчетливо слышен.

— Сердце болит – это когда здесь… — она взяла руку Пу Сяоин и приложила к своей левой стороне груди, — Словно игла, день и ночь колет, не вытащить, и не проглотить. Со временем эта игла врастает в плоть, становится частью твоих костей.

— Мама, а можно ее вытащить? — голос Пу Сяоин дрожал от слез. Ли Хунмэй крепче сжала руку дочери: — Глупышка, если вытащить, мама развалится. Придется опираться на эти железные кости, чтобы вести тебя вперед.

Ночной ветер проник сквозь щель в двери и погасил керосиновую лампу.

Пу Сяоин в темноте нащупала руку Ли Хунмэй, почувствовала мозоли на всей ладони: — Мама, твои руки такие твердые…

Ли Хунмэй пожала ее руку в ответ. Эти руки стирали белье людям, мыли свиней, но никогда не выбирали для себя новую одежду.

Она прижала руку Пу Сяоин к своей груди: — Здесь спрятаны твои деньги на учебу в следующем году, здесь – билет для твоего будущего отъезда.

Глубокой ночью. Пу Сяоин крепко сжимала край одежды Ли Хунмэй, словно это был единственный плот в бурной реке.

— Мама, — ее голос был сонным, больше похожим на бормотание во сне, — В следующей жизни… ты будешь моей дочкой.

Эти детские слова, сильнее всех кулаков Пу Дачжу, разбили самое горькое место в ее сердце.

Ли Хунмэй вздрогнула всем телом. Вся грудная клетка словно резко раздробилась, стало кисло и тяжело. Она открыла рот, горло сдавило, и ни слова не могла произнести.

Долгое время спустя, она очень нежно, поглаживая дочь по спине, затянула незатейливую, забытую ею самой, колыбельную. Песенка была обрывистой и нестройной, словно вытащенной из самых глубоких руин памяти, каждый звук нес в себе кровь и землю. Пу Сяоин, уткнувшись головой ей в грудь, тихо сказала: — Мама, эта жизнь слишком горькая.

Пение Ли Хунмэй на мгновение прервалось, всего на мгновение, потом она продолжила еще более хриплым голосом, словно это была не песня, а веревка, брошенная с утеса, которую ей приходилось крепко держать зубами, чтобы вытащить дочь из этого безграничного моря страданий.

Луна за окном тихо сместилась, бросая луч света точно на их силуэт, где они прижимались друг к другу.

Этот свет был слабым, но он прорезал безграничную тьму, выделив небольшой островок безопасного пристанища.

Где в этом мире есть безопасное пристанище? Не более чем мать и дочь, жмущиеся друг к другу на лезвии ножа, согревая друг друга, переживая эту ночь, а потом посмотрим, что будет на рассвете.

Что будет завтра, никто не знает. Но этой ночью нож был опущен, слова были сказаны.

Остались только лунный свет, эта песня и эта пара – не кровных, но более родственных, чем кровные, мать и дочь.

Продолжение следует.

[1] Яньванъе – Янь Ван, правитель загробного мира в китайской мифологии.[2] Строгие меры (жестокое преследование) – кампания по борьбе с преступностью, проводившаяся в Китае в 1983-1984 годах.

http://tl.rulate.ru/book/197441/21906321