Готовый перевод Lost Memory, Found Power: Saving Family with Ancient Talismans / Амнезия, долги и древние талисманы — спасаю семью от краха: Глава 9

История болезни так и лежала на холодном, грубом бетонном полу. Раскрытые страницы напоминали бледное, бессильное крыло, больше не способное взлететь. Последние слова, полные рыданий, которые Линь Сюя не смогла договорить, подобно последней падающей снежинке, мягко легли на давно замерзшее сердце Чэнь Лэя, не вызвав ряби, лишь ледяное безмолвие. Он застыл на складной кровати, неподвижный, словно даже дыхание остановилось. Слова Линь Сюя, каждое как острый ледяной кинжал, точно и безжалостно впивались в его пустую память, не вызывая воспоминаний, но прорубая кровавую дыру, названную «правдой».

Оказывается, он потерял не просто память.

Он сам был источником катастрофы.

Что произошло у реки в тот вечер? Кто ей звонил? Эти детали оставались туманными, но уже не имели значения. Центральная причинно-следственная связь была до ужаса ясна: его существование, его проблемы напрямую привели к тому, что в панике она попала в беду и навсегда потеряла способность ходить. Его взгляд, перескочив через историю болезни на полу, остановился на Линь Сюя. Она все еще опиралась на дверной косяк, кое-как «стоя». Утренний свет стал ярче, косо падая на ее тонкое, как бумага, тело, высвечивая незасохшие слезы на лице. Ее выцветшая синяя рубашка теперь казалась тюремной робой, которую он, по своей «случайности», навечно заковал, не давая сбежать.

Она больше не смотрела на него, лишь опустила голову. Ее худощавые плечи мелко подрагивали, молча неся вновь вскрытую, окровавленную рану. Ни упрека, ни жалобы, даже в ее пропитанном слезами молчании Чэнь Лэй чувствовал лишь всепоглощающее, почти милосердное прощение, от которого ему хотелось провалиться сквозь землю.

Это прощение причиняло ему больше боли, чем любой острый укор.

Он вспомнил все, что произошло за эти короткие два дня после пробуждения:

В больнице она катила его инвалидное кресло, тихо говоря: «Не бойся, я с тобой».

В съемной квартире она ползла, чтобы достать упавший клубок шерсти, ее исхудавшие ноги беспомощно болтались.

Ночью — ее сдавленные, мучительные стоны.

Утром — горячая каша, которую она подавала, пытаясь отвлечь его от расспросов о синяках.

И сейчас — ее почти смиренная, бездонная печаль после того, как она все рассказала.

Она все время терпела. Терпела физическую боль, тяжесть жизни, страх потери памяти мужа, и еще должна была перед ним, «чужим человеком», поддерживать вид нормальной семьи, изо всех сил стараясь не выдать себя, не обременять его.

А он?

Он, как настоящий ничтожество, был заперт в инвалидной коляске и на больничной койке, погруженный в жалость к себе и растерянность, и ему приходилось полагаться на нее, тяжело раненую и парализованную, чтобы она с трудом за ним ухаживала!

Небывалое, жгучее чувство стыда, смешанное с безграничным раскаянием и самоуничижением, подобно кипящей лаве, бушевало в его замерзшей груди, ища выход. Его левая рука впилась в жесткий край складной кровати, грубые щепки вонзались в ладонь, принося острую боль, но нисколько не облегчая мучительное внутреннее терзание. Он резко закрыл глаза, не смея больше смотреть на хрупкую, но стойкую фигуру Линь Сюя.

В голове, помимо воли, вновь возникла та пожелтевшая старая фотография — платье с цветочками, косички, девушка, улыбающаяся с искорками в глазах перед зданием текстильной фабрики.

Эту девушку он убил своими руками.

Превратил ее в женщину, которая теперь лишь сдерживает стоны по ночам, передвигается ползком, изможденная жизнью и болью.

Это он.

Все из-за него.

Это осознание, подобно внезапно поднявшейся, невероятно тяжелой горе, обрушилось на его позвоночник, почти раздавив его и без того хрупкое тело.

Он сжался в комок, скрючил единственную подвижную левую руку, крепко обхватив голову. Ногти глубоко впились в корни волос. Виски пульсировали, принося разрывающую боль, словно что-то пыталось прорваться сквозь череп, но было крепко заперто непроницаемой стеной амнезии.

Что ему делать?

Что он может сделать?

Извиниться? Как простое «прости» может компенсировать трехлетние и будущие долгие годы боли и трудностей? Как оно может вернуть ей здоровые ноги, сияющую улыбку?

Возместить? У него нет ни гроша, он в долгах, сам еле держится, почти лишен возможности двигаться — чем он возместит? Этой обузой в виде тела?

Отчаяние, подобно самой густой туши, окрасило каждый уголок его сознания.

Неизвестно, сколько прошло времени, может, лишь несколько минут, а может, целая вечность. За окном уже светало, солнце стало слепить, высвечивая всю нищету и трудности в комнате. Из соседней комнаты послышался голос Линь Сяо Мэй, протиравшей глаза и невнятно звавшей «маму», а также более слабый, немощный кашель больной старухи.

Реальная жизнь, с ее неоспоримыми, мелкими и тяжелыми шагами, снова надвигалась.

Линь Сюя энергично вытерла слезы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула, словно вновь загнав всю боль и слабость в самую глубь сердца. Подняв голову, она снова приняла обычное, усталое спокойствие, лишь покрасневшие, опухшие глаза выдавали произошедшее.

«Все… все прошло», — ее голос был ужасно хриплым, она пыталась придать ему легкости, но не могла скрыть дрожи, — «Ты… ты не думай слишком много. Главное — выздоравливай. Ноги — самое важное».

Сказав это, она больше не смотрела на него, опираясь на руки, прислоняясь к дверному косяку и стене, начала с трудом двигаться к плите, чтобы начать новый день, бесконечный цикл дел — разжечь огонь, вскипятить воду, приготовить завтрак, позаботиться о старике и ребенке, и о нем, этом… бремени.

Чэнь Лэй все так же оставался в скрюченном положении, обхватив голову руками, не двигаясь. Лишь когда Линь Сюя добралась до плиты и взяла старую алюминиевую кастрюлю, чтобы набрать воды, он, словно пробужденный этим тихим звуком, медленно, очень медленно поднял голову.

Его глаза были красными, с прожилками крови, но в них не было слез, лишь иссушенная, подобно пустыне, боль и какая-то… зародившаяся в предельном отчаянии холодная, твердая решимость.

Его взгляд следовал за неуклюжей, движущейся спиной Линь Сюя, наблюдая, как она с трудом выполняет обычные домашние дела, опираясь на свои не очень сильные руки.

Его левая рука оставалась сжатой, костяшки пальцев побелели от чрезмерного усилия, дрожали, вены на тыльной стороне руки набухли.

Затем он разжал кулак и раскрыл ладонь.

Несколько мест на ладони были проколоты грубыми щепками от края кровати, просочившиеся капельки крови были ярко-красными, испачканными пылью, подобно его нынешнему, израненному, опороченному сердцу.

Но он, казалось, не чувствовал боли.

Он лишь неотрывно смотрел на яркое красное пятно на своей ладони, на этот знак жизни, который в этот момент также означал его бессильную ярость.

Безмолвная клятва, в его сердце, обжигаемом раскаянием и отчаянием, закаленном до холодной твердости, глубоко отпечаталась, как клеймо:

В этой жизни, пока в нем остается хоть дуновение жизни, пока бьется его сердце, он никогда больше не позволит этой женщине пролить ни слезинки, ни испытать обиду из-за него.

Он ей должен не извинения, не денежную компенсацию.

Он ей должен здоровые ноги, жизнь, которая должна была быть яркой и беззаботной.

Он не сможет выплатить долг. Но он отдаст все, что у него осталось, свою жизнь, чтобы искупить.

Солнечный свет косо пробивался сквозь окно, освещая пылинки, танцующие в воздухе, и ледяное, упрямое пламя, вновь разгоревшееся в пепле его глаз.

Он медленно выпрямил скрюченное тело. Хоть гипс на правой ноге по-прежнему был тяжелым, хоть путь впереди оставался туманным и неизвестным, но его спина в этот момент выпрямилась.

Он потерял память, но нашел единственный смысл жить.

Искупление.

Ради этой женщины, которую он втащил в бездну, и ради этого дома, который из-за него оказался под ударом стихии.

http://tl.rulate.ru/book/195721/21437692