Готовый перевод The Backstage God / Мои дни сочтены, но я стала невесткой злодея: Глава 23: Первая школа Восточного моря

— А, нет. В общем, когда выйдешь, не вздумай соваться в банды, поищи другую работу.

— Мне, недоучке, ловить нечего. Буду делать то, что умею лучше всего.

— А если я стану твоим будущим? Ты... не хочешь попробовать начать всё сначала вместе со мной? У бандитов нет будущего.

Я заговорил об этом, чтобы сделать Ходжуна своим человеком.

— Хватит уже. Я собираюсь жить, питаясь лишь сосновыми иглами.

Ходжун сказал это и отвернулся. В Исправительном центре для несовершеннолетних я понял, что есть люди, которые просто вынуждены жить на самом дне.

— Я обеспечу тебе эти сосновые иглы.

От моих решительных слов Ходжун снова повернулся ко мне.

— Сосновые иглы?

— Да. Это будут наши общие иглы, которые мы разделим на двоих.

— Разделим?

Ходжун посмотрел на меня и усмехнулся.

— Будем есть их вместе.

— Брат, а у тебя силы-то хватит? — спросил Ходжун.

— Силу можно создать.

— И из чего же ты её создашь?

Ходжун спрашивал, а я был уверен, что смогу её обрести.

У меня есть воспоминания о будущем. И прямо сейчас есть чудесное снадобье в форме орхидеи, которое можно использовать.

— Своими способностями.

— Ха! Красиво говоришь. Аж сердце ёкнуло, — в шутку ответил Ходжун.

— Если воспримешь как шутку — она ей и останется, а если как правду — твоя жизнь изменится.

Я пристально посмотрел на него.

— И что, мне рискнуть и поставить жизнь на тебя, брат?

— Ты должен поставить всё. Олл-ин!

— Олл-ин?

— Да! И тогда я возьму ответственность даже за твою жизнь.

Ходжун тоже внимательно посмотрел на меня.

— Ладно! Олл-ин! — сказал он, словно в шутку. Но если для слушателя это не шутка, значит, так оно и есть.

Так я заполучил Ходжуна.

После этого я начал обучать его тайному искусству.

Поначалу Ходжуну было очень тяжело. Я развивал свою внутреннюю энергию и постигал тайное искусство с помощью чудесного снадобья в форме орхидеи. Однако пронести его в Исправительный центр для несовершеннолетних было невозможно. Поэтому Ходжун осваивал тайное искусство лишь по крупицам.

Тем не менее, это было великое боевое мастерство.

Навыки Ходжуна росли не по дням, а по часам. Казалось, теперь он не уступит в схватке даже известным на всю страну бойцам.

— Брат! Это просто невероятно! — воскликнул Ходжун, поражённый лёгкостью в теле после тренировок.

— Отныне зови меня Наставником.

— Наставником? Как в фильмах про боевые искусства?

— Да. Иерархия должна быть четкой.

Ходжун прыснул со смеху.

— Что, не нравится?

— Нет. Я решил верить тебе... то есть, Наставнику. С такой силой можно хоть в банду национального масштаба податься.

Опять он про банды. Вот так кино и портит детей.

— Я же сказал, никаких банд.

— Это я к слову, Наставник!

— Ладно. Просто верь мне и следуй за мной.

— Но как называется наша школа? Если есть Наставник, должно же быть и название у группировки, так?

— Что?

— Ну, как Шаолинь или Удан!

Слова Ходжуна натолкнули меня на мысль, что пора создать свою школу.

Чтобы обладать силой, нужно создать свою мощь.

— Первая школа Восточного моря!

— Что? Первая школа Восточного моря?

Я тут же, на месте, придумал название школы и стал её первым Патриархом. Это казалось ребячеством, но, создав её, я ощутил новый смысл.

— Первая школа Восточного моря? — Ходжун уставился на меня.

— Да! Теперь ты — ученик Первой школы Восточного моря. И мой последователь.

— Серьёзно?

— Когда освоишь тайное искусство нашей школы, тело станет лёгким. Ты и сам это почувствовал. И ты станешь лучшим из мужчин.

— Понятно. Но обязательно называть тебя Наставником?

— Чем ближе люди, тем важнее соблюдать приличия!

— Приличия?

Ходжун явно был тем ещё недоучкой.

— Субординация!

— А, точно. Так что впредь зови меня Наставником.

— Как-то непривычно...

— Привыкнешь. Только что же называл, чего теперь ломаешься?

Я настоял на том, чтобы Ходжун называл меня Наставником.

— Наставник...

— Да! Наставник!

— Наставник! — Ходжун улыбнулся и позвал меня.

— И сколько мне ещё учиться?

— Тайному искусству?

— Ага.

— Ты не освоил ещё и десятой части. Когда выйдем, я обучу тебя настоящему искусству.

Ходжун обомлел от моих слов.

— Ч-что? Даже не десятая часть?

— Именно. Сейчас ты изучил лишь основы.

На самом деле я намеревался обучить Ходжуна истинному тайному искусству. И привить ему невероятную смелость. Так, шаг за шагом, я вел подготовку.

И каждый раз, когда мы продвигались вперёд, в моей памяти всплывали лица Ынджин и того парня.

«Пора очистить своё имя. Вернусь в школу, найду Ю Чхоля и того пацана и докажу свою невиновность. Пак Ынджин, я тебя так не оставлю. В порошок сотру. Дрянь!»

Я крепко стиснул зубы.

Топ! Топ!

В коридоре послышались шаги. Приближался тюремный надзиратель. Шаги стихли прямо перед моей камерой.

— 1765-й! На свидание.

— Что?

— Говорю, свидание у тебя. Выходи быстро!

Когда я вошёл в комнату для свиданий Исправительного центра для несовершеннолетних, по всему телу пробежала дрожь. Вероятно, это и было то, что называют жаждой убийства.

«Эта девка...»

Я тяжело простонал и посмотрел на женщину, которая ждала меня. Затем медленно сел на стул.

— Зачем... зачем ты пришла?

Женщиной, просившей о встрече, была Пак Ынджин — та самая, чьи показания стали решающими в том, чтобы я оказался здесь.

Вместо ответа Пак Ынджин расплакалась.

— Я спросил: зачем пришла? Неужели совесть проснулась?

— П-прости меня.

— Простить?

В тот миг я лишился дара речи.

Между мной и сидящей напротив Пак Ынджин была перегородка из армированного стекла.

— М-мне очень жаль. У меня не было другого вы-выхода, — сквозь слёзы проговорила Пак Ынджин, а я сверлил её взглядом. Если быть точнее, я смотрел на армированное стекло между нами.

В следующее мгновение, активировав тайное искусство и цигун, я со всей силы ударил по преграде.

Трессь!

Тюремный надзиратель, записывавший наш разговор, в испуге вскочил и бросился ко мне, а я, перемахнув через разбитое стекло, схватил Пак Ынджин за шиворот.

— Что ты творишь?! 1765-й!

Удар!

Дубинка тюремного надзирателя обрушилась на мою спину.

Удар! Ещё удар!

Но я не мог выпустить её воротник. Я смотрел на Пак Ынджин взглядом, обещающим смерть.

— Жди! Не знаю, почему ты так поступила, но жди! Скоро я выйду.

Удар!

— Гх!..

— Сумасшедший ублюдок! Отпусти! Как он умудрился разбить такое прочное стекло и устроить этот погром?!

Тюремный надзиратель снова с силой ударил дубинкой мне по плечу.

— П-прости. Мне правда очень жаль! Хнык...

— Не смей извиняться! Пак Ынджин! Я этого так не оставлю! Я тебя на куски разорву.

В последний раз вспыхнув жаждой убийства, я выпустил её воротник.

Так закончилось наше свидание.

За этот инцидент с погромом в комнате для свиданий меня на неделю заперли в одиночной камере.

Скрип! Бах!

Я сидел, скорчившись, в камере площадью меньше квадратного метра. Единственное, что я мог делать здесь — это бесконечно прокручивать в голове лица того парня и Пак Ынджин.

— 1765-й! Выходи!

Дверь тёмной одиночки открылась, и внутрь ворвался яркий свет. Я смог вернуться в камеру, где был Ходжун.

Честно говоря, я ненавижу школу. Но чтобы очистить своё имя, я должен туда вернуться и приспособиться к школьной жизни. Мама бы этого хотела.

В конце концов, это ведь начало новой жизни.

Так я постепенно привыкал к жизни в Исправительном центре для несовершеннолетних.

Моя приёмная мать стабильно, раз в месяц, приходила ко мне на свидания. Так быстро пролетел ещё один год.

И вот, наконец, я на свободе. Ходжун вышел на месяц раньше меня.

Закончив год в Исправительном центре для несовершеннолетних, я с трудом смог восстановиться в школе. Мне предстояло нести на себе клеймо бывшего заключённого. Но благодаря этому несправедливому делу я обрёл семью.

Мама!

Та женщина из столовой стала мне матерью.

Именно она обняла меня, когда я вышел за ворота центра. Она приняла меня всем сердцем, и я всегда буду помнить её доброту. Она была тем человеком, который удержал меня на верном пути, когда от ненависти ко всему миру я мог превратиться в чудовище.

Видно, такова судьба. Мама крепко сжала мою руку.

Случайная встреча переросла в узы матери и сына.

Пока я стоял в оцепенении, мама нежно обняла меня.

— Бывают несправедливости, с которыми ничего не поделать. Бедность — это тоже грех.

— Да.

— Не держи зла, забудь и живи дальше.

— ...

— Почему молчишь?

— Я ни в чём не виноват.

— Знаю. Ты не виновен. Я знаю, ты знаешь, и Ханыль знает. Но не вздумай снова затевать что-то плохое. Я больше всего на свете ненавижу тюрьмы.

— Тётя... то есть, мама...

— Теперь ты мой сын. Твой брат тоже умер в тюрьме.

Об этом я слышал впервые.

— Я ненавижу подобные места. Давай просто жить вдвоём, как и раньше. Ведь это хорошо.

Только сегодня я понял, почему она приняла меня как сына.

— Всё ведь уже в прошлом.

— Нет, ещё не всё закончилось.

— Ынсон... — мама посмотрела на меня с тревогой.

— Простите. Я должен восстановить справедливость. Но обещаю, я больше никогда не попаду в такое место.

Я крепко стиснул зубы.

«Сначала школа. Стоит мне там оказаться, и правда всплывёт».

Я снова стиснул зубы.

Всё только начинается. Всё можно начать сначала.

http://tl.rulate.ru/book/193639/20019607