Готовый перевод Banished Disciple: Revenge Against Heaven and Empire / Изгнанная ученица — месть Небесам и трону: Глава 41

Стеклянная черепица покрылась утренней росой, под моими шагами раздавался дробный хруст. Звери-хранители на карнизах дворца Чунхуа отливали холодом в бледном свете зари. Шифу стоял на противоположном краю конька крыши, тёмные одежды с тёмным узором трепал утренний ветер — он казался бессмертным, сошедшим с тушью на рисовой бумаге. Я сжала рукав, впиваясь ногтями в ладонь до полумесяцев. Поколебавшись, наконец набралась смелости, привстала на цыпочки и, коснувшись его холодной щеки, будто стрекоза воды, поцеловала.

Солнце как раз перевалило через дворцовую стену, отразившись на его ушах лёгким румянцем, даже морщинки в уголках глаз покрылись золотом. Глядя на эту редкостную нежность, я почувствовала, как сердце колотится, словно барабан, и, махнув рукой, рассмеялась:

— Шифу, тебе стоит почаще навещать меня, иначе как же я, бедная девушка, вынесу эту долгую-долгую ночь в одиночестве?

Он опустил взгляд, в глазах струился туманный свет ещё не рассеявшихся звёзд, и, на удивление, поддразнил:

— А как же Каменное зеркало?

— Каменное зеркало нельзя ни потрогать, ни поцеловать. — Едва эти слова слетели с губ, я пожалела о них. Ночь придала мне смелости, и я на миг забыла, какие бедствия Шифу перенёс из-за меня.

На углу карниза медный колокольчик в ночном ветерке звенел тонкой песней. Шифу вдруг обхватил меня за талию своей сильной рукой, и в лицо ударил запах сандала, смешанный с крепким вином. Его длинные пальцы сжали мой подбородок, заставляя поднять лицо и встретиться с ним взглядом. В тёмных, как нефрит, зрачках бурлили эмоции, которых я не могла понять:

— Когда я давал тебе трогать и целовать себя, ты убегала, а теперь вдруг заскучала?

Мои ресницы дрогнули и опустились. Всё, что случилось прошлой ночью, внезапно ожило в памяти: он прижал меня к стволу дерева, горячее дыхание обожгло ухо, пальцы, пахнущие лекарствами, скользнули по затылку — и я отчётливо услышала, как моё сердце бьётся, словно барабан. Теперь, когда он прямо ткнул меня в это лицом, щёки мгновенно вспыхнули жаром, даже мочки ушей налились алым.

Когда я вошла в искусно расставленную им Формацию затуманивания души, весь персиковый лес осыпался лепестками. Жар его ладоней через тонкую ткань одежды отпечатался на моей коже. Я утонула в сплетённой им сети чувств, и мне казалось, что всё в этом мире должно быть таким же горячим и искренним. Но сейчас, наяву, глядя друг другу в глаза, его насмешливый взгляд заставил меня, словно вспугнутую птаху, забыть, как глотать слюну.

— Я... Мне правда пора возвращаться! — в панике схватила его за запястье, пытаясь вырваться, но он сжал меня только крепче. Когда он нарочно разжал пальцы, я, пошатнувшись, отступила на полшага и едва не свалилась с трёхчжанового карниза. В спешке коснувшись носком стеклянной черепицы, подол юбки сбил несколько омытых росой лепестков. Спотыкаясь, я влетела в опочивальню и с силой захлопнула за собой позолоченные резные двери. Прислонившись спиной к холодной створке, сползла на пол. На кончиках пальцев ещё оставалось тепло его ладони. Снаружи донёсся едва слышный смешок, вспугнувший ласточек на балках — они с шумом заметались.

Тяжёлые красные двери опочивальни с медными гвоздями были притворены. В щель просачивался тусклый свет свечи, окутывая росшую у ступеней плакучую яблоню тонкой дымкой. Едва я толкнула дверь, из-за резной перегородки донёсся протяжный зевок. Дежурная служанка Цуйлю, скорчившись на плетёной тахте, вся измяла жёлтую кофту. Серебряная шпилька в её пучке зазвенела, когда она, проснувшись, вскочила.

— Простите, госпожа! — торопливо поклонилась она, поправляя волосы, в которых застряли травинки. Я скользнула взглядом по остывшему чайнику на столе, на фарфоровом блюдце лежала половина пирожного с финиками — видно, эта девчонка решила, что ночное дежурство — отличный повод полакомиться. Придворные служанки всегда были нерадивы, а я, любя уединение, после утреннего туалета редко их тревожила, что только поощряло их лень. Они думали, что по ночам я просто читаю в тёплом кабинете, и не знали, что я часто, переодевшись евнухом, пробиралась в Императорский кабинет и до глубокой ночи вместе с Его Величеством просматривала доклады.

На следующий день, во второй половине часа Мао, утренний свет едва забрезжил на оконных переплётах. Я притворялась спящей на бамбуковой тахте, когда Цуйлю с тёмными кругами под глазами вошла доложить. Её пальцы бессознательно теребили платок:

— Ваше Величество, государыня, приходили стражники из Императорского кабинета. — Её голос дрожал, словно она проглотила испуганную птаху.

Я резко села, кисти на балдахине из шёлка шао закачались. Я думала, она сначала доложит о завтраке или о том, что прислали новые платья из Ведомства Внутренних Дел, но никак не ожидала этого. Ветер за окнами гнал сухие листья по решёткам, холодок от вышитых туфель пополз вверх по спине.

— Я сейчас пойду посмотрю, в чём дело. — Прижав дрожащие пальцы, я накинула парчовую накидку. В медном зеркале отразилось бледное лицо, румяна не могли скрыть усталости в глазах.

Цуйлю шла следом, ступая по инею, и, помявшись, сказала:

— А разве Вас не было прошлой ночью в Императорском кабинете?

Я резко обернулась, позолоченные наручи оставили красный след на её запястье:

— Была! Не твоего ума дело — не суйся! — Она, закусив губу, замолчала, с ресниц посыпался иней. Глядя на её сжавшуюся фигуру, я вдруг вспомнила, как три года назад, в день отбора наложниц, она точно так же робко стояла на коленях у ступеней трона, держа чайник.

Перед зеркалом я скинула пропитанную тушью одежду евнуха. Служанки подали облачение из облачной парчи, золотом вышитые сдвоенные лотосы отливали холодом в утреннем свете. Тяжёлая шпилька с жемчугом давила на голову, но не могла задавить тревогу, клокотавшую в груди. Стражники из Императорского кабинета не должны были ничего заподозрить, если только...

Я сжала Нефритовую подвеску с узором чи, подаренную императором в день восшествия на престол. Роса покрывала каменные ступени, следы переплетались в хаосе, и в забытьи казалось, что вчерашняя буря смыла все тайны, обнажив их.

Звук водяных часов в мёртвой тишине дворцовых стен резал ухо. Позолоченные фонари превратили сосульки на карнизах в кровавые. Вэй Хань и другой стражник стояли, прислонившись к красным колоннам, медные гвозди на доспехах звенели на ветру. Их шеи, словно у сломанных марионеток, безвольно клонились, полы одежд с вышитыми единорогами шуршали по кирпичам. Я подняла руку, выдохнула облачко пара, провела пальцами по холодной шёлковой дворцовой ленте и остановилась перед Вэй Ханем.

— Дон! — зелёные нефритовые наручи легко стукнули по его позолоченному мечу. Вэй Хань вздрогнул, бронзовые наручи звякнули. Увидев мой головной убор с фениксом и парчовое одеяние, он тяжело рухнул на колени, почти вдавив лоб в щели между кирпичами. На его тёмном плаще, снятом ещё с вечера, блестели нерастаявшие льдинки.

— Эй, кто это ко мне приходил? — я провела наручем по его железному наплечнику, лазурная краска на павлиньих перьях отливала холодом в свете свечей.

Кадык Вэй Ханя дёрнулся, пальцы, испачканные тушью, побелели на кирпичах:

— Простите, Ваше Величество, это я, ваш слуга. — Не успел он договорить, как стоящий рядом стражник судорожно вздохнул — правила внутренних покоев строги, и если сын Наставника Вэя, телохранитель императора, самовольно проник во дворец Чунхуа, это приравнивается к измене.

Мои зрачки сузились. Золотом вышитые птицы на широких рукавах, казалось, вот-вот взлетят. Всего за одну ночь единственный сын Наставника Вэя осмелился ворваться в запретные покои императора. Если весть об этом просочится сейчас, то и он, ослушник-телохранитель, и я, позволившая ему переступить порог дворца, не избежим императорского гнева. Позолоченный фонарь отбрасывал на кирпичи длинную тень, похожую на петлю, висящую в застенках Управления наказаний, которая по одному слову императора могла лишить жизни.

Но, проведя пальцем по тёплой жемчужине на наруче, я вдруг тихо рассмеялась. Позапрошлой ночью, когда я перелезла через стену поместья Вэй, меня заметили слуги, и только благодаря находчивости моей личной служанки, солгавшей, что я вызвала к себе Вэй Ханя, всё обошлось. Теперь, когда он явился сам, он стал для меня небесным «свидетелем». Если Наставник Вэй захочет учинить допрос по поводу ночного вторжения, этот Вэй Хань станет лучшей взяткой, чтобы заткнуть ему рот. Подумав об этом, я нарочно растянула слова:

— Вэй Хань, с каких это пор мы с тобой стали так близки? — Взгляд скользнул по его налитым кровью от бессонницы глазам. Интересно, кто же вытолкнул на сцену эту пешку.

Вэй Хань вдруг с силой стукнулся лбом о кирпичи:

— Ваш слуга не смеет! Прошу госпожу проявить великодушие и отпустить меня. — В его голосе звучала едва заметная дрожь. Когда чёрный рукав скользнул по земле, я заметила на его запястье свежий бинт, сквозь который проступала тёмная кровь.

http://tl.rulate.ru/book/192452/21372907