Готовый перевод Chef God System: From Ruin to Culinary Empire / Система шеф-бога: еда лечит и меняет судьбы: Глава 53

Фары машины Чжао Дэли ещё не скрылись за углом, а посетители у входа уже толпились, обсуждая те странные очки. Чэнь Яньчжоу собрался было выключить электронную вывеску, как вдруг снаружи донеслись глухие тяжёлые шаги — будто трамбовали землю, приближаясь издалека.

«Бах!»

Дверь с размаху распахнулась, ударившись о стену так, что люстра качнулась.

Ван Ху загородил проход. Куртка-сунун нараспашку, татуировка в виде языка пламени на левой щеке горела в свете ламп, словно раскалённый уголь. Он молчал, но правая рука уже легла на тесак для рубки костей за поясом.

В зале мигом стало тихо.

Несколько посетителей, собиравших еду навынос, вздрогнули — коробки чуть не выпали. Кто-то тихонько попятился и спрятался за спину Сюй Чжэна.

Чэнь Яньчжоу не шевельнулся. Только положил лопатку на плиту, повернулся и приподнял крышку глиняного горшка. Наружу медленно поплыл тёплый аромат — смесь сушёных побегов бамбука и мандариновой цедры. Он зачерпнул ложку, дунул два раза и невозмутимо попробовал.

— Самое то, — будто сам себе сказал он.

Ван Ху усмехнулся:

— Притворяйся, притворяйся дальше.

— Я не притворяюсь, — Чэнь Яньчжоу вылил суп обратно в горшок. — Просто суп дошел до кондиции. Хочешь попробовать? Успокаивает.

— Хватит мне голову морочить! — Ван Ху шагнул вперёд — пол под ним дрогнул. — Чжао Дэли с тобой не справился, я пришёл сам. Сегодня эту лавку закроют.

Чэнь Яньчжоу поднял на него глаза, потом снова опустил взгляд в горшок, помешивая суп.

— А татуировка у тебя на спине не чешется? — вдруг спросил он.

Ван Ху опешил:

— Ты чё?

— Пламя, — спокойно пояснил Чэнь Яньчжоу. — Такое огромное, не душно?

Лицо Ван Ху потемнело. Он уже собрался взорваться, но вдруг почувствовал холодок на затылке.

Сун Сяомань, невесть когда, уже оказалась у него за спиной. Остриё Ивового ножа легонько отогнуло воротник его куртки.

Лезвие скользнуло вдоль позвоночника вниз. Ткань — «р-раз!» — разошлась тонкой щелью.

На обнажившейся коже, посреди буйного пламени татуировки, смутно проступил контур выцветшей сакуры — будто краска за долгие годы облупилась, открыв другой рисунок под ней.

— Настоящий повар должен вырезать узоры на редиске, а не рисовать на человеческой коже, — Сун Сяомань убрала нож. Голос негромкий, но каждое слово било наотмашь. — Ты спалил столько заведений. Хоть одно из них варило твоей маме лапшу янчуньмянь?

Ван Ху резко обернулся, грубо запахнул куртку, в глазах — звериный блеск:

— Да что ты понимаешь! Матери давно нет!

— Пока она была жива, она боялась, что ты голодный, и просила кого-нибудь приютить тебя, верно? — Сун Сяомань стояла неподвижно, рукав ципао чуть колыхнулся. — Сейчас ты громишь чужие очаги. Может, ты ненавидишь ту дверь, что когда-то перед тобой не открылась?

У Ван Ху перехватило дыхание. Рука застыла на воротнике, он не двигался.

В этот момент с улицы влетел Даоба Лю, сжимая в руке баллончик с перцовым баллончиком, глаза красные:

— Шеф! Я помогу тебе расчистить место!

Он в несколько прыжков добрался до стойки, наставил баллончик на толпу — и вдруг споткнулся о запах.

На стойке, в тарелке, дымился горячий «Суп с сушёными побегами бамбука „Успокоение духа“». На поверхности плавал кусочек сушёной мандариновой цедры в форме полумесяца, отсвечивая маслянистым блеском.

Взгляд Даоба Лю упёрся в эту цедру —

И вдруг застыл.

Руки задрожали.

— Это… это… — губы его заплясали. — Это же форма, в которой моя мать резала соленья! Она… каждую зиму сушила целый чан, говорила, оставлю тебе к Новому году, будешь с кашей есть…

Никто не проронил ни слова.

Он смотрел на поверхность супа, будто видел на кухне маленькую сгорбленную фигуру — фартук в пятнах соевого соуса, кашляя, она помешивала в котле соленья.

— Перед смертью… последняя её еда… был именно этот вкус… — голос Даоба Лю сипел всё сильнее, колени подогнулись. «Бух!» — он рухнул на колени.

Баллончик со стуком выпал и покатился к ногам Чэнь Яньчжоу.

Даоба Лю закрыл лицо руками, плечи ходили ходуном, он зарыдал в голос:

— Прости меня, мама! Не надо было мне идти по этой дороге! Не надо было бить людей! Не надо было… не надо было не успеть выпить с тобой последний глоток супа!

Чэнь Яньчжоу нагнулся, поднял баллончик и не глядя выбросил в мусорку.

Он взял другую миску с супом и протянул Сюй Чжэну:

— Влей в него, пока горячий.

Сюй Чжэн кивнул, полуобняв, полуоттащил Даоба Лю в угол, усадил и принялся кормить с ложки.

Суп полился в горло — рыдания Даоба Лю постепенно стихли, перешли во всхлипы, и наконец осталось только прерывистое дыхание.

Ван Ху смотрел на всё это. Рука всё ещё висела в воздухе — до рукояти тесака оставался один палец.

Но он не шагнул вперёд.

Сун Сяомань подошла к нему сзади. Ивовый нож снова вышел из ножен, остриё легонько коснулось середины татуировки на спине.

— Твоя мать, когда шила тебе ранец, тоже вышивала на нём цветочек? — голос её тих, как шёпот. — Ты забыл, как она стояла на коленях, умоляя приютить тебя. Забыл, как она ночами перешивала тебе старую одежду. А теперь ты с ножом крушишь чужие котлы. Неужели ты не помнишь, чего она боялась больше всего? Что ты не поешь горячего.

Лезвие скользнуло по коже, оставив белую полосу. Не порезало, не пустило крови.

Но Ван Ху будто пригвоздило — он не мог шевельнуться.

На лбу выступил холодный пот. Дыхание стало тяжёлым и хриплым, губы мелко дрожали.

Татуировка-пламя в свете ламп и горячем пару, казалось, ожила. Контур сакуры в середине проступал всё чётче — словно старая фотография, размокшая в горячей воде, постепенно проявлялась.

Чэнь Яньчжоу подошёл с горшком супа.

— Если сейчас вытащишь нож, — сказал он, — я выплесну этот горячий суп тебе в лицо. Не веришь? Попробуй.

Ван Ху не шелохнулся.

— Или, — Чэнь Яньчжоу поставил горшок на стол, — сядь и выпей миску. Это не признание поражения. Это чтобы ты помнил: ты ещё жив, ещё можешь быть человеком. Не позорь мать под землёй.

В зале стало так тихо, что слышно было, как в горшке тихо булькает суп.

Ребёнок уронил палочки — «щёлк».

Ван Ху наконец медленно разжал пальцы и вытащил из-за пояса тесак для рубки костей.

Но не замахнулся им ни на кого.

Перевернув руку, он с силой воткнул лезвие в щель между плитками пола — только рукоять торчала, словно безымянная стела.

Он повернулся, даже не взглянув на Чэнь Яньчжоу, и направился прямо к выходу.

Проходя мимо Даоба Лю, на миг задержал шаг.

— Завтра… не приходи, — сказал он.

Даоба Лю поднял голову, глаза в слезах:

— Шеф?

— Ты свободен, — голос Ван Ху сиплый. — Теперь ешь что хочешь. Готовь сам. И больше не трогай перечный спрей. Ты не от природы боишься острого — это мать никогда не давала тебе острого, боялась, что испортишь желудок.

С этими словами он толкнул дверь и вышел.

Ветер внёс несколько лепестков сакуры. Они упали на пол, в лужу пролитого перечного спрея.

Края лепестков постепенно пропитались красным, расплылись — как снег, упавший в костёр.

Сун Сяомань убрала нож в ножны. Подол ципао сбился, но спина прямая.

Сюй Чжэн накинул на плечи Даоба Лю куртку и тихо спросил, не хочет ли тот умыться.

Чэнь Яньчжоу вернулся к плите и открыл крышку другого глиняного горшка — там доваривался новый суп.

Он взял длинную половник и медленно помешал.

По поверхности пошли круги, отражая качающуюся тень люстры на потолке и падающие за окном лепестки сакуры.

Один лепесток, подхваченный ветром, проскользнул в щель двери, покружился и мягко лёг у ног Даоба Лю.

Тот долго смотрел на него, потом вдруг протянул руку, поднял и крепко зажал в ладони. Закрыл глаза.

Уголки глаз снова намокли.

Чэнь Яньчжоу не смотрел на него. Только бросил щепотку соли в горшок.

— Завтрашние побеги бамбука, — сказал он, — надо вымачивать на два часа дольше.

http://tl.rulate.ru/book/183421/18296492