Готовый перевод Back to the 1960s: A Protector for Two Sisters / Назад в 1960-й: Защитник для двух сестер: Глава 5. Вспышка на мачеху

Лян Чжэньго взглянул на Лян Гочжу, потом придвинул к середине стола свою миску с жидкой кашей и прямо сказал:

— Отец, как ты думаешь, нормально, что мы с сёстрами едим вот это жалкое подобие пищи? Раньше порции были скудные, а сегодня — и вовсе насмешка! Что же, дальше нам, выходит, и землю жевать придётся?

Не успел отец раскрыть рта, как Ма Лань, взбешённая его тоном, шлёпнула по столу и заорала:

— Да ты ещё смеешь говорить?! Ты вчера вообще не выходил в поле! Хорошо, что тебе хоть что-то перепало! Ещё и возмущаешься!

— Ха! — горько усмехнулся Лян Чжэньго. — Если ты так считаешь, тогда скажи-ка, ты, мать твою, каждый раз, когда бежишь к своим родным, на работу тоже ходишь? Возвращаешься — жрёшь за троих, а ведь мои трудодни выше твоих! С чего ты вообще рот распахнула? Только из-за того, что у тебя рожа толстая? Чёрт бы тебя побрал!

— С чего, спрашиваешь? Потому что я жена твоего отца! Потому что я — твоя мать! — взвизгнула Ма Лань, вся заходясь от злобы. Никогда ещё Лян Чжэньго не рискнул ей перечить, а уж тем более оскорбить.

— Ты, хам без совести! Та, что тебя родила, тоже так учила — плюй в старших? Вон из дому, скотина, ужинать не будешь! — заорала она и замахнулась, чтобы дать ему пощёчину.

Но Лян Чжэньго не остался стоять, как дурак. Он резко отбил её руку и процедил:

— Хватит с тебя! Ты, может, жена моего отца, но матерью тебе не быть. Ма Лань, тебе даже обувь моей матери подносить не по чину!

— Ах ты, вот как! — взревела она.

Со стуком по столу вмешался Лян Гочжу, выкрикнув:

— Хватит!!!

Две маленькие девочки, давно уже перепуганные криками, сдерживали слёзы, но после отцовского рёва больше не выдержали и разрыдались вслух.

Лян Чжэньго тут же опомнился, обернулся и, сменив гнев на нежность, присел перед ними. Он вытер с лиц их слёзы и мягко сказал:

— Сяоюй, возьми сестрёнку к себе в комнату, поешьте там. Братик скоро придёт.

Сяоюй всхлипнула, кивнула и повела младшую, держа обеими руками миску, в западную комнату.

Когда девочки скрылись за дверью, Лян Чжэньго поднялся. Его лицо вновь стало холодным и спокойным. Он посмотрел на отца, багрового от злости, и на Ма Лань, чьё лицо уже посинело от ярости.

— Что ты за псих с утра? — прорычал Лян Гочжу. — Она твоя мать, понял?! Зачем называешь её по имени?! Да ещё и ругаешься, дерёшься — ты хоть что-то слышал о почтении к старшим?!

Лян Чжэньго спокойно выдержал отцовский взгляд и ответил ровным голосом:

— Во-первых, в этом доме, кроме её собственного сына, кто признаёт её матерью? Меня? Сяоюй? А пусть она сама руку на сердце положит — заслужила ли она это звание? Хотя, сомневаюсь, что сердце у неё там вообще есть.

— С тех пор как она переступила порог, мы с сёстрами от неё не видели ни теплого слова, ни доброго взгляда. Не пойму, чем мы ей не угодили. Может, потому что уродина? Вот и злобится!

— Во-вторых, я её не бил. Она первой замахнулась, я только отразил удар.

— И, наконец, в‐третьих: её кривда очевидна. Неужели ты, отец, этого не видишь? Моя мать прожила с тобой больше двадцати лет. Мы — дети от неё. А в твоих глазах всё равно выше всех — эта женщина. Ты позволяешь ей вершить всё в доме.

Он говорил всё громче, пока не сорвался:

— Работал я больше, чем она! Дом держится на Сяоюй — девчонке, которой ещё и десяти нет! Всё, что могли, мы сделали. А взамен слышим только «убыточное отродье» да «нахлебники». Теперь ещё и еду режет до последнего.

В Ляне Чжэньго прорвался весь гнев и унижение, копившееся два года. Он выкрикнул, каждое слово будто высекал железом:

— Это по-твоему справедливо?! У тебя хоть капля совести осталась?!

Лян Гочжу побагровел, тыкал в сына пальцем, но ответить не мог ни слова. Сердце сжалось от унижения — сын осмелился перечить отцу при женщине и при соседях.

Ма Лань же нашлась быстрее всех:

— Ты просто не ведёшь хозяйства, вот и мелешь чушь! Разве ты не знаешь, что сейчас хлеба не хватает? Люди уже мрут от голода! А я, между прочим, берегу запасы, чтобы в доме никто не умер! Ради вас всех спину гну, а ты, неблагодарный, смеешь упрекать меня!

Лян Чжэньго заметил, как отец кивнул, соглашаясь, и усмехнулся криво:

— О, разумно, разумно.

Он хлопнул в ладони и продолжил, с издёвкой:

— Так вот почему ты таскаешь продукты к себе, к своей родне? Экономишь на нас, чтобы кормить свою семейку Ма? А я-то думал, от какой такой стирки у тебя руки так белеют. Значит, трудодни мои пошли на содержание твоих родственничков, да? Тогда почему никто из них ни разу не пришёл поклониться мне и назвать отцом... или хотя бы дедушкой?!

— Я убью тебя, щенок!!! — взвизгнула Ма Лань и рвалась кинуться на него, но Лян Гочжу удержал.

К тому времени у ворот уже собрались соседи — шум был слышен на половину деревни. В селе развлечений немного: где гвалт, туда и народ. А дом Лянов стоял почти в центре — так что зрители подоспели быстро. Один старик даже стоял с миской, вытянув шею, чтобы ничего не пропустить.

Ну что ж, теперь их семья прославилась ещё раз.

Но Лян Чжэньго не дрогнул. Он специально говорил громко, без жалости, чтобы все слышали. Закроешься в доме — и ничего не изменишь. А терпеть, как прежний Лян, он не собирался.

Ма Лань, заметив, что за забором уже человек десять глазели, поспешно спрятала ярость и подняла настоящий спектакль. Она плюхнулась на землю, разразилась громким плачем и, катаясь по полу, причитала:

— Люди добрые, глядите! Вырастила неблагодарного, как волчонка! Я его кормлю, пою, а он меня бьёт, обзывает, даже мою родню поминает дурным словом! Вот ведь изверг, а не сын!

— Да ладно тебе, Ма-сестрица, — пробормотала соседка, — Эрго у нас паренёк хороший, всегда помогает, не ленится.

— Верно, верно, — поддакнул старик. — Я и сам видел — руки у него золотые.

— Хотя, — добавила другая бабка, — слышала я, будто он про «зови отца дедушкой» что-то кричал... Не пойму, к чему это.

Эрго — так в деревне звали Ляна Чжэньго.

Родившийся здесь парень пользовался уважением, поэтому многие не спешили его осуждать.

Ма Лань, заметив сомнение в глазах людей, заголосила пуще прежнего:

— Ах вы не знаете! В дом-то кто тихий, а дома зверь! Я ведь ради семьи пашу день и ночь! А в ответ — издёвки да побои! Ах, пропала я, пропала, жизнь моя горькая!

Лян Чжэньго не торопился спорить. Он просто стоял и смотрел на неё, как на актрису на сцене. Скажи он, что лжёт, — никто бы не поверил: плачет убедительно. Даже ему самому, не знай он правды, захотелось бы пожалеть.

Но в тот момент дверь скрипнула, и с порога раздался дребезжащий, но властный женский голос:

— Эй, баба Лян, кого это ты «щенком» обозвала?!

http://tl.rulate.ru/book/175699/15364280