Готовый перевод Demon Slayer: Taking My Enemy as Father, My Dad is Douma / Клинок: Назвал врага отцом. Мой папа — Доума!: Глава 4. Обоюдная выгода

Внутренний зал культа Вечной Блаженной Экстазы.

Ночь была глубокой, но отнюдь не тихой.

Казалось, воздух здесь застыл, а вокруг, по периметру зала, возвышались огромные ледяные лотосы, источая белёсый, хрустящий холод.

Обычный человек, постой он здесь всего пару минут, рисковал бы обморозить лёгкие этим морозом в несколько десятков градусов ниже нуля.

Киноё была закутана в толстый лисий мех — хоть она и не чувствовала холода, Вторая Луна всё равно по-своему укутал её, даже не спрашивая.

«Так красивее в этом, — сказал он. — Не смей простудиться».

Тома твёрдо высказался, играя в руках своей парой золотых вееров — изящных вееров из чистейшего металла,* но взгляд его был устремлён на постамент рядом.

Там Иносуке, раскинув руки и ноги, лежал на твёрдом, ледяном, как камень, льду,

спал без задних ног, а в уголке рта у него даже поблёскивала ниточка слюны.

Для него, обладающего «Ледяной сущностью», этот смертельный для других холодный зал культа был всего лишь приятной прохладой, как циновка в знойный летний день.

— Нечестно, право слово, — пробормотал Тōма.

Он повернул голову, и взгляд его лениво скользнул между Киноё в углу и храпящим Иносуке, словно взвешивая что‐то на невидимых весах.

На губах появилась тень насмешливой улыбки.

Он вытянул бледный палец, на кончике которого собралась крошечная ледяная бабочка.

Та легонько опустилась Иносуке прямо на кончик носа.

Холодное прикосновение не разбудило мальчишку, но щекочущие взмахи крылышек заставили его недовольно сморщить нос.

Иносуке раздражённо взмахнул маленькой рукой, одним движением разбив ледяную бабочку в крошку, и сонно приоткрыл глаза.

Первое, что он увидел, — это лицо Тōмы, в свете луны кажущееся особенно демоническим и нереальным.

В ту же секунду в нём вспыхнула могучая, чистая детская ненависть к пробуждению.

— Проснулся? Кстати кстати, ночь сегодня хорошая, луна в самый раз. Папка научит тебя кое‐чему новому, — лениво протянул Тōма.

Он выпрямился, расправил плечи и откашлялся.

Мгновение — и его аура изменилась.

Исчезла обычная, легкомысленная веселость, голос стал ниже и глуже, грудная клетка едва заметно дрогнула,

и он издал звук — особенный, будто пронзающий перепонки и напрямую впивающийся в душу.

— Ван... ши... цзи... лэ...

Четыре простых слога, вылетевшие из его уст, оказались наполнены такой завораживающей силой, что буквально захватывали разум.

У Иносуке от этого звука неожиданно захотелось в туалет.

Это был его личный «голос резонанса», звук, который уже двести лет позволял ему обманывать бесчисленных верующих,

заставляя их с радостной покорностью приносить ему своё мясо и кровь — настоящий голос жреца‐шарлатана.

В один миг глаза Киноё помутнели и стали затуманенными,

словно она проваливалась в сладкий, зыбкий сон.

【Дин! Система «Божественный Лиходей: Взращивание» активирована!】

【Текущая ситуация: наставления Тōмы в действии.】

【Пожалуйста, выберите путь:】

【Вариант А: покорно следовать канону и стать немой красавицей. Награда: свиной шлем.】

【Вариант Б: признать в злодее отца. Как папочка учит, так и учусь. Награда: усиление лёгких.】

«Б, конечно Б! — не раздумывая, рявкнул он про себя. — Тогда у меня не было выбора, а сейчас, если голос будет крутым — тем лучше!»

В тот самый миг, как только этот голос ударил ему в уши, панель системы в его сознании чуть дрогнула,

и унаследованный от матери, а затем усиленный системой навык абсолютного слуха автоматически активировался.

Для Иносуке голос Тōмы перестал быть таинственным божественным шёпотом, от которого хочется обмочиться.

В его восприятии он мгновенно разложился на ряд волновых графиков, понятных только ему одному.

Он ясно различал, как сжимается адамово яблоко Тōмы,

как воздух скользит между голосовыми связками, где усиливается, а где срывается.

«Вот оно как.

Так вот какой трюк он использует, чтобы промывать мозги?»

— Ну‐ка, Иносуке, скажи что‐нибудь, — Тōма с интересом смотрел на него, в глазах вспыхнули странные огоньки.

— Освоишь этот голос — и все эти тупые верующие будут послушно делать всё, что ты захочешь, и добровольно тебе всё отдавать.

Глядишь, и папочка когда‐нибудь начнёт тебя слушаться~

Иносуке перевернулся, сел, поджав под себя маленькие ножки, прямо на ледяном троне.

Быть жрецом‐шарлатаном ему, по правде говоря, было глубоко неинтересно,

но в этом мире, где тебя с радостью сожрут, умение пользоваться такими трюками — явно полезная штука.

Он глубоко вдохнул, грудная клетка заметно вздулась,

и он попытался заставить свои ещё детские связки точно воспроизвести услышанное.

Тōма, изрядно повеселев, пристально наблюдал за ним, готовясь услышать привычное детское «агу-агу».

Однако...

В следующую секунду звук, вырвавшийся изо рта Иносуке, заставил зрачки Тōмы резко сузиться.

— Жрать!!!!!!!!

Да, сами слова были грубо исковерканы,

но тембр, кристально‐холодная «святость» интонации, частота, пробирающая до самой души, были абсолютно теми же, что и у Тōмы!

Детский, тонкий голос разнесся по залу, отскакивая от ледяных стен.

«Бам!»

В углу тёплая грелка выпала из пальцев Киноё и с глухим стуком покатилась по полу.

Она ошеломлённо уставилась на сына.

В один миг ей показалось, что видит не ребёнка, а уменьшенную до размера младенца божественную статую.

— Совершенно...

Совершенно! — Тōма буквально задыхался. — Киноё-тян, ты вообще понимаешь, кого ты родила?!

Кого ты вообще выкатила на свет? Это что за гений такой?

Он точно не мой родной сын, а?

Он бормотал, даже забыв лениво помахивать веером.

В его глазах бушевало почти безумное восхищение, словно он разглядывал бесценный экспонат.

— Это не просто подражание, — чуть охрипшим голосом продолжал он. — Эта точность интонации, этот контроль дыхания — да это же я!

Я десять лет потратил, чтобы вывести этот звук, а ты с первого раза всё повторил?

Тōма резко подхватил Иносуке и поднял его над головой.

Улыбка на его лице потянулась, исказилась, став безумно ликованной:

— Гений! Нет, ты не просто гений — ты чудовище, рождённое, чтобы править человечеством!

Иносуке, ты — мой сын!

Иносуке безучастно смотрел сверху на обезумевшего от восторга Тōму.

Внутри у него не шелохнулось ни одно чувство — разве что захотелось закатить глаза.

«Тоже мне задача...

С такой читерской системой это вообще детский лепет.

Раз уж понял, что я сказал "жрать" — так где еда, старый дурак? Давай уже подавай!»

В этот момент снаружи, за дверями, вдруг раздался дрожащий голос слуги:

— ГО‐го‐господин... глава культа... Тот верующий, который украл подношение, всё ещё на коленях во дворе.

Он просит вашей милости... Может, вы... посмотрели бы на него...

У Тōмы испортилось настроение.

В глазах сверкнула холодная, едва заметная злоба.

— А, это та самая крыса, которая не знает своего места... — протянул он.

Он привычным движением устроил Иносуке у себя на руках, голос вновь стал мягким, тягучим, как мед:

— Настроение испортил.

Ладно, пусть зайдёт. Как раз послужит наглядным примером для моего Иносуке.

Через пару мгновений тяжёлые двери с гулом распахнулись.

Двое стражей волоком втащили в зал исхудавшего до костей мужчину средних лет.

Того трясло, одежда висела лохмотьями.

Едва подняв глаза на Тōму, восседающего на возвышении, он рухнул в безумных поклонах,

головой так яростно бился о ледяной пол, что удары отдавались по всему залу.

— Милости, господин глава культа! Пощадите! Я был слишком голоден! У меня дома дети без еды сидят!

У вас тоже есть ребёнок...

Вы же должны меня понять!

Тōма смотрел на мужчину сверху вниз, как на насекомое под ногой.

— Я и сам бы рад тебя простить, — вздохнул он, лицо его изобразило скорбное сострадание.

— Но ты украл то, что предназначалось божеству.

Если бог разгневается, мне придётся очень туго, понимаешь?

Крики мужчины стали ещё более отчаянными, его рыдания раскатывались по залу, накрывая всё тяжёлой безнадёжностью.

Тōма наклонился к уху Иносуке, шёпотом, мягким, как бархат, но холодным, как лёд, прошептал, словно бес, нашёптывающий грех:

— Иносуке, смотри, он ревёт.

Раз уж ты овладел голосом божества — пусть твой голос подскажет ему, что делать.

— Отправить его на смерть?

Или...

Приказать оставить руку, которой он украл подношение, в плату за грех?

Это была задача с заранее заложенной кровью.

Тōма проверял и подтолкнул, пытаясь окрасить чистый лист сознания Иносуке первой алой мазкой.

Иносуке посмотрел вниз, на рыдающего, сломленного мужчину.

Да, ради собственной шкуры он признал этого типа «отцом», но принципы у Иносуке всё равно были.

«Гнобить того, кто и поесть‐то нормально не может, — что за подвиг?

Раз уж даёшь мне право решать — не жалуйся, если я сыграю не по твоим правилам».

Иносуке глубоко вдохнул, собирая в маленькой грудной клетке весь воздух.

Он снова активировал абсолютный слух, переведя услышанную ранее «божественную» вибрацию в собственный крик,

и, глядя на отчаявшегося мужчину внизу, проревел тонким, но оглушительным детским голосом:

— У‐би‐рай‐ся!!!!!!!!

Одно слово.

Просто, грубо — и при этом отозвалось в зале жутким, многократным эхом.

Мужчину словно ударило молнией, сознание на миг ослепло.

В его ушах это был уже не детский вопль.

Это было божественное прощение.

Божественный приговор.

Если божество велит «убираться» — значит, не убьёт!

— С‐спасибо... спасибо, господин божественный сын! Спасибо, господин глава культа! Спасибо, святая госпожа!

Да здравствует божественный сын!

Да здравствует глава культа!

Да здравствует святая!

Он, едва не плача от счастья, скатился с пола, покатился почти кубарем, вылетел из зала,

будто боялся, что если задержится хоть на секунду, божественный сын передумает.

Зал снова погрузился в мёртвую тишину.

Тōма приподнял бровь и уставился на ребёнка у себя на руках, в глазах блеснула странная насмешка.

— «Убирайся», значит? — он тихо хмыкнул и легонько ткнул Иносуке пальцем в щёку.

— Я думал, ты заставишь его оставить руку. Всё‐таки за кражу полагается наказание.

Иносуке зевнул, уткнулся головой в грудь Тōмы и потерся, используя его ледяное тело как живую холодную подушку, чтобы чуть остудить себя.

Внутри он зло усмехнулся:

«Какое ещё "оставить руку", тупой папаша...

Он и так один скелет — от него толку никакого, жрать там нечего, только пол испачкает.

А если отпустить, по всему миру будет болтать, что в культе появился добрый божественный сын.

Больше слухов — больше верующих, больше подношений.

Это называется: закинуть длинную леску ради крупной рыбки».

Тōма смотрел на лежащего у него на руках с виду безобидного малыша, в голове которого уже сейчас прятались такие расчёты, и вдруг тихо рассмеялся.

— Хахаха... вот оно что.

Тобой презирать наказания для таких букашек?

Или ты решил купить себе людские сердца?

— Жадный и умный маленький зверёныш...

Я начинаю нравиться тебе всё больше и больше~

Как только слова Тōмы стихли, Иносуке почувствовал, как в груди поднимается тёплая волна.

Система наградила его за успешное применение голосового навыка и достижение цели.

【Награда получена: усиление лёгких】

Дыхание стало длиннее, мощнее и ровнее — фундамент, крайне важный для будущего освоения дыхательных техник.

«Отлично, — довольно отметил он. — Чем больше объём лёгких, тем дольше можно орать...

И рубить врагов, размахивая мечом, тоже проще, когда дыхание не сбивается».

http://tl.rulate.ru/book/172892/13417518