Готовый перевод Demon Slayer: Taking My Enemy as Father, My Dad is Douma / Клинок: Назвал врага отцом. Мой папа — Доума!: Глава 1. Адское начало

Боль.

Лёгкие обожгло холодным воздухом, сердце колотилось так яростно, что казалось — вот-вот разорвёт грудную клетку.

Киноё босыми ногами мчалась по горному лесу, устланному снегом и сухими ветками; ступни давно были изрезаны в кровь, но она уже не чувствовала боли.

Страх, словно чья‐то огромная ладонь, сжал ей горло и гнал вперёд, не давая остановиться ни на миг.

В её объятиях Иносуке с трудом приоткрыл глаза, и в поле зрения поплыли тёмные, качающиеся тени деревьев.

Он переселился.

И переселился в самый ужасный момент, какой только мог быть.

Как человек, досконально знающий сюжет, Иносуке мгновенно понял, в какой ситуации оказался.

Это как раз та самая ночь, когда в оригинале умирает мама.

Киноё сбежала из культа Вечной Блаженной Экстазы, но куда важнее — она собственными глазами увидела, как тот самый глава секты, которого все почитали живым бодхисаттвой, Тōма, с удовольствием грызёт тела своих верующих в главном зале.

Вера рухнула, ложь лопнула, как мыльный пузырь. Она бежала от демона, скрывавшегося под человеческой маской и при этом относившегося к ней с особой, обманчивой лаской.

— Киноё-тян~~~.

Сладкий, мягкий голос с лёгкой, бессильной вздохнувшей ноткой прозвучал у неё за спиной, впиваясь в кости, как червь в плоть.

— Зачем убегаешь? Ведь только что мы так мило беседовали.

Всё тело Киноё онемело. Ноги подкосились — она добежала до конца пути.

Впереди — обрыв, под ногами — бурный поток.

Дальше дороги нет.

Киноё в отчаянии развернулась, прижалась спиной к краю, крепче закрыв собой Иносуке на руках.

Из тёмной лесной тени неторопливо вышел Тōма.

Он всё так же выглядел человеком, скорбящим о мире: в его руке лениво покачивался золотой стальной веер, но улыбка в уголках губ, при лунном свете, стала пугающе жуткой.

Хотя внешне она ничем не отличалась от той, прежней — тёплой, покровительственной улыбки.

— Я же так тебя люблю, — наклонил голову Тōма, и в его глазах, похожих на разноцветный стеклянный хрусталь, мелькнула искренняя растерянность. — Потому что Киноё-тян так красиво поёт, такая чистая и простая... Я ведь собирался позволить тебе спокойно дожить до самой старости.

Он чуть прищурился.

— Но почему ты должна была увидеть, как я ем?

Увидела — и ладно... Зачем же тогда смотреть на меня такими глазами, словно на чудовище?

Ты не можешь принять меня всего, настоящего?

Тōма тяжело вздохнул, веер со щелчком захлопнулся, кончик его указал прямо в Киноё, а голос стал холодным и беспощадным.

— Раз ты не желаешь принять моё спасение и не хочешь оставаться рядом со мной... Тогда ничего не поделаешь.

Тело Киноё мелко дрожало, слёзы градом катились из глаз.

Как мать, она не боялась смерти. Но она не могла позволить умереть Иносуке.

Она бросила взгляд на чернеющий внизу бездонный обрыв.

Сбросить. Бросить в реку — тогда, может быть, ещё останется крошечный шанс.

Если же их поймает Тōма, тогда от Иносуке не останется даже костей!

Она резко подняла свёрток, собираясь бросить.

В душе Иносуке взвыла тревога.

Нельзя!

По первому сюжету, после этого броска он действительно выживет, но превратится в «ребёнка кабана», а мать будет съедена Тōмой.

Надо спасаться самому. Надо немедленно развернуть эту ситуацию.

В тот же миг в его голове раздался холодный, механический голос.

【Дзынь! Активирована система «Божественный Лиходей: Взращивание»!】

【Текущая ситуация: личность Тōмы раскрыта, он намерен убить. Прошу хозяина сделать выбор.】

【Вариант А: подчиниться оригинальному сюжету, быть сброшенным с обрыва, мать погибает. Награда: «Звериное чутьё».】

【Вариант B: признать злодея отцом, воспользоваться психологической уязвимостью Тōмы и убедить его, что вы — одного с ним происхождения. Награда: «Ледяная сущность».】

Ни секундной заминки.

Только если Тōма решит, что они убежали не от страха, у них есть шанс выжить. Значит — признать его. Более того, восхищаться им!

В тот миг, когда пальцы Киноё разжались, Иносуке разразился оглушительным воплем.

Но в этом плаче не было ни капли ужаса — он был полон жалобной, почти детской обиды, словно ребёнок, увидевший родного человека.

Он собрал все силы: две крохотные ручки вырвались из пелёнок — и потянулись не к матери, а прямо к Тōме.

— Па... па... бау! Обня...

Киноё застыла, рука на полдороге замерла.

Застыл и Тōма.

Он смотрел на младенца, висящего над пропастью, половина тела которого уже нависла в пустоте.

Ребёнок изо всех сил тянулся вперёд, а в его больших зелёных глазах не было ни искры страха. В них отражалось улыбающееся, вымазанное кровью, мертвенно бледное лицо Тōмы.

Иносуке в упор смотрел на него. Вот оно, это лицо. Лицо людоеда.

Но он обязан показать: я не боюсь этого лица.

Более того — мне оно нравится.

Губы Иносуке приподнялись, и он одарил Тōму беззубой, ослепительно яркой улыбкой.

Он замахал ручками, как будто просил, чтобы его обняли.

И затем выдавил из себя ту фразу, что расколола тишину, словно гром:

— Та... тё...

Ветер стих.

Снизу доносился только тяжёлый гул воды.

Сознание Киноё опустело, мысли рассыпались.

А в обычно пустых, безэмоциональных глазах Тōмы впервые что‐то яростно вспыхнуло.

— Отец? — он указал фаном на себя, произнёс с неподдельным изумлением: — Это он меня так назвал?

Иносуке не дал им времени думать.

Пока Киноё была в ступоре, он резко оттолкнулся ножками, заставив свёрток выскользнуть у неё из рук.

Но падал он не в пропасть — он рванулся по дуге прямо к Тōме.

Это была отчаянная ставка: ставка на то, что этот Вторая Луна примет его на руки.

Тōма инстинктивно вытянул руки. В ладони упало что‐то тёплое, мягкое и тяжёленькое.

Иносуке точно угодил ему на грудь, двумя маленькими ручками вцепился в ткань его одежды, а щёчкой, мокрой от слюны, прижался к холодному одеянию Тōмы.

На нём ещё не успела засохнуть кровь.

Иносуке не брезговал. Он даже чуть поводил щекой по липкому пятну, издавая довольное булькающее хихиканье.

— Смотри... — Тōма опустил взгляд на тёплый, мягкий комочек в руках.

Этот младенец лежал у него на груди, где только что побывала человеческая плоть, не плакал, не визжал, а напротив — так радостно улыбался.

И даже называл его отцом.

Нечто странное, никогда прежде не испытанное, вязко и полно стало заполнять пустоту в душе Тōмы, вызывая жутковатое, искажённое ощущение удовлетворения.

— Киноё-тян, — поднял он голову, в глазах запылал безумный восторг. — Ты кое в чём ошиблась.

— Ты думала, что я чудовище, и потому сбежала с ребёнком. Но посмотри: этот малыш знает, что я — бог.

Он мягко хохотнул.

— Он не считает то, что ты видела, чем‐то страшным. Он принял меня целиком. Даже больше! Он уверен, что именно так и должен выглядеть отец.

Улыбка Тōмы изменилась: это больше не была ровная, маскоподобная улыбка. В ней проступило болезненное, искривлённое, но очень настоящее подобие радости, замкнувшейся в извращённом круге логики.

— Раз уж ребёнок признал меня своим отцом, зачем же тебе бежать? Мы ведь... настоящая, любящая семья.

Он подошёл к Киноё и, возвышаясь над ней, протянул руку — не размахивая веером, а в жесте приглашения.

— Встань, Киноё. Ради такого умного малыша я прощаю тебя, — ласково произнёс Тōма. — В конце концов, раз ты смогла родить такого ребёнка, то и сама — редчайшее сокровище.

Иносуке почувствовал, как из глубины тела поднимается холодная волна — это начинала действовать награда системы, «Ледяная сущность».

Объятия Тōмы больше не казались ему ледяным склепом. Напротив, было так, словно в жаркий летний день он прижался к прохладному кондиционеру.

Он сладко зевнул, ухватился за одну прядь волос Тōмы и зажмурился.

Игру надо доигрывать до конца.

Именно этот вид — крошечное тело, полностью расслабленное в объятиях «отца», абсолютное чувство безопасности — окончательно развеял в душе Тōмы последние тени сомнений.

— Такой милый... Очень похож на Киноё-тян... — прошептал он, глядя на уснувшего ребёнка, и, повернувшись, зашагал обратно в сторону храма культа Вечной Блаженной Экстазы.

— Пойдём, Киноё, — не оглядываясь, сказал он. — Пора домой.

Киноё смотрела на его спину, на своего целого, невредимого сына в его руках. Страх никуда не исчез, но она понимала одно:

Они выжили.

http://tl.rulate.ru/book/172892/13417508