Готовый перевод Тень Дракона: Глава 1 Искусство Первой Лжи

1. Урок каллиграфии

Спустя два года мир Кайзена сузился до размеров кончика кисти.

В учебной комнате пахло сандалом, старой бумагой и свежими, терпкими чернилами. Четырехлетний Кайзен сидел на бамбуковом мате, идеально выпрямив спину, словно в его позвоночник вставили стальной стержень. Перед ним лежал чистый свиток рисовой бумаги, девственно белый и готовый принять его волю. В маленькой руке он сжимал кисть из ворса белой лисицы — подарок отца.

Напротив, на подушке, сидел старый мастер Кенджи, придворный каллиграф. Его лицо напоминало печеное яблоко, испещренное морщинами мудрости и усталости. Он внимательно, не мигая, наблюдал за каждым микродвижением мальчика.

— Помни, принц Кайзен, — наставнически произнес Кенджи, его голос скрипел, как сухая ветка. — Каллиграфия — это не просто письмо. Это танец огня на бумаге. Каждый штрих должен быть решительным, как удар меча, и горячим, как дыхание дракона. Ты должен вложить в иероглиф свою страсть!

Кайзен медленно кивнул. Его лицо выражало абсолютную детскую серьезность и почтение. Казалось, он впитывает каждое слово наставника, как губка. Но внутри, за фасадом золотистых глаз, царила ледяная скука. Слова старика казались ему бессмысленным шумом. «Страсть», «огонь», «дыхание дракона» — всё это были пустые метафоры. Для него иероглифы были не танцем, а геометрией. Набором линий, углов и пропорций, которые нужно воспроизвести с хирургической точностью, чтобы этот старик наконец остался доволен и отстал.

Мальчик плавно обмакнул кисть в чернильницу. Черная жидкость закружилась в емкости. Вода, смешанная с сажей и клеем, казалась ему живой. Он чувствовал её вес, её желание течь. Ему не нужно было видеть, чтобы знать: если он чуть-чуть напряжет пальцы, чернила могут выплеснуться сами. На мгновение его охватил соблазн. Ему захотелось заставить эту черную жидкость сорваться с ворса кисти, застыть в воздухе и превратиться в острые ледяные шипы, пронзающие бумагу насквозь. Это было бы красиво. Это было бы истинно.

Но он подавил импульс усилием воли, к которому привык за эти годы. Вместо магии он использовал технику. Его рука двинулась плавно и четко. Кисть коснулась бумаги, оставив жирный, влажный след. Вверх, вправо, резкий спуск вниз. Кайзен выводил иероглиф «Верность» (忠). Линии были безупречны, пропорции соблюдены до миллиметра. Но в этом иероглифе не было жизни, не было той самой «искры», о которой говорил учитель. Он был мертвым, как тот лед в чаше.

Кенджи наклонился вперед, щурясь. Он ожидал увидеть детские каракули, но увидел работу взрослого писца. — Поразительно, — выдохнул мастер, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — В твои годы такая точность... Ты — истинный сын своего отца, маленький принц. В тебе чувствуется дисциплина великого полководца, а не хаос ребенка.

Кайзен поднял взгляд на учителя. В его глазах стояла кротость, идеально отрепетированная перед зеркалом. Но его ум, холодный и расчетливый, уже анализировал ситуацию. Он видел, как дрожат старческие руки Кенджи, замечал пятно туши на его рукаве, указывающее на ухудшающееся зрение. Он понимал: этого человека легко купить. Купить не золотом, а тем, чего старики жаждут больше всего — ощущением собственной значимости и послушанием учеников.

Он медленно, с показным уважением отложил кисть на нефритовую подставку. Он не спешил, давая мастеру время насладиться своим педагогическим триумфом. Затем Кайзен поднял на Кенджи свои глаза, в которых сейчас не было ни капли льда — только мягкий, почти благоговейный свет.

— Это лишь благодаря вашему терпению, мастер, — голос четырехлетнего Кайзена звучал тихо и немного робко, с идеальной интонацией скромности. — Отец говорит, что истинная сила — это дисциплина. Я просто очень хочу, чтобы он гордился мной. Мама... — он сделал паузу, словно проглатывая комок в горле, — мама всегда говорила, что я должен быть опорой для семьи...

Он слегка опустил плечи, ссутулился, создавая образ хрупкого ребенка, на которого слишком рано свалился груз ответственности. Это была ложь от первого до последнего слова. Кайзен едва помнил голос матери — он остался лишь размытым эхом в памяти. А гордость отца была для него не эмоциональной потребностью, а стратегическим ресурсом, гарантией его физической безопасности в этом дворце.

Но ложь сработала безупречно. Лицо старика смягчилось, морщины разгладились. Мастер Кенджи больше не видел перед собой потенциальную угрозу или пугающего вундеркинда. Он видел сироту, который из последних сил старается быть «хорошим», чтобы заслужить любовь.

— О, дитя... — голос Кенджи дрогнул. Он протянул руку и неуклюже похлопал Кайзена по плечу. — Твой отец уже гордится тобой. Я обязательно передам принцу Айро, что твоя душа так же чиста и предана делу, как и твои штрихи. Ты станешь великим человеком, Кайзен.

Кайзен склонил голову в глубоком, почтительном поклоне, пряча лицо. В тени спадающих волос на его губах не проскользнуло даже тени улыбки. Триумф не вызывал у него радости, только удовлетворение от правильно решенной задачи. Он получил то, что хотел: еще один человек во дворце — уважаемый, старый, болтливый Кенджи — будет ручаться перед Айро и всем двором за его «благонадежность» и «чистоту». Первый кирпичик в стене его защиты был заложен.

2. У пруда с утко-черепахами

Неделю спустя судьба решила проверить прочность маски Кайзена, и на этот раз ставкой были не чернила, а жизнь.

Принц Айро вернулся с затяжных военных совещаний раньше обычного. Усталый, но соскучившийся по сыновьям, он решил устроить семейный день. Он, Кайзен и двухлетний Лу Тен отправились на прогулку в королевские сады, к знаменитому пруду с утко-черепахами.

День был ослепительно ярким. Солнце стояло в зените, превращая поверхность пруда в расплавленное золото, слепящее глаза. Айро был весел. Он снял тяжелые парадные наплечники, оставшись в легком кимоно, громко смеялся и бросал хлебные крошки птицам, пытаясь вовлечь детей в игру.

— Смотри, Кайзен! Вон та, с зеленым панцирем, самая прожорливая! — хохотал Айро, указывая на утку.

Кайзен стоял чуть поодаль, на берегу, сжимая в руках пустой шелковый мешочек из-под корма. Ему было жарко и скучно. Шум раздражал его. Рядом носился Лу Тен — шумный, неуклюжий комок энергии, вечно требующий внимания. Для двухлетнего ребенка он был слишком активен. Он топал, кричал, дергал отца за рукав. Каждый его резкий визг, каждый жест напоминал Кайзену о той благословенной тишине, которая была в доме раньше, и которая исчезла с появлением этого существа. Мать ушла, оставив после себя Лу Тена. Это казалось Кайзену неравноценным обменом.

— Уточка! Хочу уточку! — радостно вскрикнул Лу Тен, заметив птицу, подплывшую к самому краю каменного бортика.

Малыш резко подался вперед, протягивая пухлые ручки. Его сандалия соскользнула с влажного, покрытого мхом камня. Кайзен видел это в замедленной съемке: потеря равновесия, расширенные от удивления глаза брата, взмах рук. Короткий всплеск — и маленький принц исчез под водой.

Пруд в этом месте был декоративным, но достаточно глубоким, чтобы скрыть ребенка с головой. Дно было илистым, а стенки — скользкими.

Кайзен замер.

Время остановилось. Он видел, как Лу Тен неуклюже барахтается под поверхностью, поднимая со дна муть. Пузырьки воздуха серебряными цепочками вырывались из его рта и носа, устремляясь вверх. Внутри Кайзена не возникло паники. Сердце билось ровно, дыхание оставалось спокойным. Его охватило лишь ледяное, отстраненное любопытство.

Он чувствовал воду. Она была продолжением его самого. Она звала его. Он знал: ему достаточно лишь шевельнуть мизинцем, лишь послать один мысленный импульс, и вода послушно поднимется, выталкивая брата на берег, как пробку из бутылки. Или... он мог бы сделать другое. Он мог бы сгустить воду вокруг лодыжек Лу Тена, превратить её в вязкое ледяное кольцо, удержать его на дне еще на минуту. Никто бы не заметил. Просто несчастный случай.

«Это было бы справедливо», — пронеслась в голове холодная, четкая мысль, словно кто-то другой прошептал её ему на ухо. — «Мама ушла из-за тебя. Теперь ты уйдешь из-за нее».

Но Кайзен не сделал ни того, ни другого. Он не шевельнулся. Вместо магии он мгновенно натянул на себя новую личину. Его глаза картинно расширились, рот приоткрылся в немом испуге, руки бессильно, как плети, опустились вдоль тела. Он изобразил ребенка, парализованного ужасом, неспособного даже закричать.

— Лу Тен! — громовой крик Айро разорвал тишину сада.

Генерал, среагировав с молниеносной скоростью воина, бросился в воду прямо в одежде. Он не заботился ни о дорогом шелке, ни о достоинстве. Мощный всплеск, рывок — и вот он уже подхватывает младшего сына, прижимая его к своей широкой груди, и выносит на траву.

Лу Тен кашлял, давился водой и громко, истерично плакал, вцепившись в мокрую мантию отца побелевшими пальцами.

Айро тяжело дышал, с него ручьями текла вода. Убедившись, что младший дышит, он резко повернулся к старшему сыну. В его глазах читался испуг, смешанный с ожиданием — он ждал, что Кайзен тоже будет плакать, кричать, звать на помощь.

— Кайзен... ты в порядке? — голос отца дрожал от пережитого стресса.

Кайзен сделал неуверенный шаг назад. Его нижняя губа начала мелко дрожать — отличная, отрепетированная имитация отката после шокового состояния.

— Я... я не смог пошевелиться, отец, — прошептал он, глядя на мокрого, жалко всхлипывающего Лу Тена. В его взгляде Айро прочитал искреннее сострадание и вину, но на самом деле это был холодный анализ: «Он слаб, чуть не утонул в луже». — Мне было так страшно за него...

Айро, растроганный «чувствительностью» старшего сына, притянул Кайзена к себе свободной рукой. Он заключил обоих сыновей в мокрые, пахнущие тиной объятия. — Всё хорошо, мы все целы, — шептал Айро.

Он не видел лица Кайзена, прижатого к его плечу. А Кайзен смотрел на красное, заплаканное лицо брата сухими, ясными глазами. Он понял важную вещь: эмоции делают людей уязвимыми. Любовь отца к Лу Тену — это слабость. Страх Лу Тена — это слабость. А его, Кайзена, способность ничего не чувствовать — это его главная сила.

http://tl.rulate.ru/book/169330/11861453